КреоМания

 

Где брат твой, Ромул?

Автор: Briga | Дата: 25-12-2008, 10:36
Вечерний туман полз от реки, свивался призрачными змеями, стягивал тугие кольца. Мешал дышать.
— Тебе тревожно сегодня, мальчик.
Ромул резко обернулся.
Она стояла возле откинутого полога шатра, кутая худые плечи в плащ из козьих шкур. Как будто только что вылепленная туманом, белые пряди которого теперь запутались в мягкой козьей шерсти и в черной гриве волос.
— Матушка, — Ромул, улыбаясь, шагнул к ней. Старая Акка смотрела на него без улыбки; в глубине глазниц как будто тревожно тлели угли, собираясь вспыхнуть пламенем.
— Что... что-то случилось?
— Что здесь случилось, сын?
Ромул проследил за ее взглядом. Остатки трапезы выглядели так, будто на них порезвился Пан со своей свитой. Смята одна из серебряных чаш — подарок из Альбы; бараньи кости и раздавленные лепешки мокнут в винных лужицах. Ромул поморщился. Вздохнул.
— Мой брат... — неохотно начал он. Акка ждала. — Он и раньше был вспыльчив. Теперь... — Ромул запнулся. Ему не хотелось жаловаться на брата. Но в последнее время Рем пугал его неожиданными вспышками ярости. — Теперь мы не можем даже поговорить спокойно.
Он опять вздохнул и решился, наконец снова взглянуть в глаза Акки.
— Бедный мальчик, — с неожиданной нежностью сказала она. Костлявая морщинистая ладонь легла на мускулистое предплечье Ромула; погладила. — Бедный...
— Матушка. — Ромул склонил колени и, зажмурившись, прижался лбом к животу Акки. Как несколько лун назад, когда стало известно, что они с Ремом — подкидыши. «Только ты моя мать. Только ты», — сказал он Акке, опускаясь перед ней на колени. Акка улыбнулась: сдержанно — уголками губ, радостно — глазами; и велела тихонько: «Не вздумай отрицать, когда тебя будут
Ромулу показалось, что напряжение и беспокойство последних дней разом навалились на него. А потом соскользнули, повинуясь ладоням Акки, гладящим его склоненную голову.
Ее пальцы запнулись на мгновение, как будто запутавшись в густых кудрях; а голос был тих — почти беззвучен:
— Я пришла сказать, что Фаустул, твой приемный отец, умирает. И он хочет говорить с тобой.
* * *
Фаустул умер на рассвете. Когда первый луч солнца дотронулся до холмов над Тибром, пальцы старика дрогнули в последний раз, сжав ладонь приемного сына.
Ромул сидел рядом с ложем, покрытым вытертыми шкурами, и не смел шевельнуться. Рука Фаустула, которую он помнил сильной, живой и ловкой, холодела в его ладони.
— Он ушел, мальчик, — мягко сказала Акка.
Они соприкоснулись на мгновение — мертвая, цвета белой глины рука Фаустула, широкая сильная ладонь Ромула и тонкие костлявые пальцы Акки. Ромул поднял взгляд. Коричневая морщинистая кожа была как смятая ткань, наброшенная на Аккино лицо. Сквозь загар проступала бледность, и глаза больше были похожи на угли — но не готовые вспыхнуть, а те, которые уже гаснут, собираясь рассыпаться в черную труху. «Она постарела, а я не замечал», — удивился Ромул.
— Он ушел, мальчик, — повторила Акка. — И тебе пора идти. К своим людям. Пойдем, я провожу тебя.
Ветер, прилетевший с Тибра, дернул Акку за плащ и растрепал волосы, перемешав седые пряди с угольно-черными.
— Ромул, — окликнула она. Так, как звала его, когда хотела сказать что-то важное. Обычно она называла его «мальчик», или «малыш», или «сорванец» — как будто он до сих пор был ребенком, еще только учащимся ходить, цепляясь пухлой ручонкой за ее твердый палец. — Ромул, теперь ты понял, что должен убить его? Рема, твоего брата.
Ромул остановился. Аккины глаза были тревожными и требовательными. Огонь опять прятался в глубине тлеющих углей; огонь, в котором Акка как будто собралась сгореть заживо.
Ромул подумал, что слишком многое изменилось за эту ночь, чтобы к этому можно было привыкнуть так быстро.
— Как? — неохотно спросил он. — Как я могу...
— Ты должен сделать это на глазах ваших людей. И нужна причина, которая потом позволит им оправдать тебя.
— Думаешь, они пойдут за мной потом? Будут доверять мне? Свои жизни, свои семьи, свое будущее? Мне, убийце брата?
Ромул зябко поежился. Утренний ветер пробирал до костей...
— Мальчик, — рука, легко тронувшая его локоть, была теплой. Даже горячей. Как будто огонь, таившийся в Аккиных глазах, теперь рвался сквозь ее кожу. — Запомни кое-что и говори это себе в дни сомнений. Победителей, царей и богов не судят. Только если они сами не позволят осудить себя. Будь для своих людей победителем, царем, богом — или сыном бога; тогда они пойдут за тобой и не посмеют судить тебя, что бы ты ни сделал. Ты запомнишь это, мальчик? Потому что я не смогу повторять это тебе всегда, когда будет нужно.
Ромул неохотно кивнул, подумав, что Акка сейчас сказала о своей будущей смерти.
— И еще кое-что, мальчик. Посмотри на меня. Вот так. Это будет не первое братоубийство на земле. И не последнее. Увы — не последнее...
* * *
— Собираешься на войну, братец?
Ромул поправил ножны, проверил острие копья. Обернулся. Рем, кажется, был бледнее обычного, и в его голосе, кроме привычного в последнее время вызова, сквозила неуверенность. Тонкие розовые губы кривились в усмешке, прищуренные глаза смотрели изучающе. «Не может быть», — подумал Ромул, глядя в эти глаза — отражение своих собственных — и вспоминая сегодняшний ночной разговор. А потом он вспомнил последнюю улыбку и тяжесть холодной руки Фаустула в своей ладони. Умирающие не лгут. И Акка... Акка никогда не лгала...
— Нам нужно поговорить, брат, — сказал он. И, вглядываясь в глаза Рема, опять почувствовал его неуверенность. То ясное отражение, которое Ромул всегда видел в своем брате, теперь исказилось и поплыло, словно потревоженное быстрой водой Тибра.
Умирающие не лгут, опять подумал он, пропуская Рема вперед.
* * *
— Ромул! — Юноша, чистивший возле шатра конскую упряжь, вскочил, почтительно склоняясь перед вождем. — Велишь сопровождать тебя?
Ясные глаза восхищенно смотрели на Ромула. С благоговением и восторгом.
Совершенно так, как после той стычки, в которой Ромул спас Целеру жизнь. «Ты ведь сын Марса, мой господин? — благоговейно спросил он тогда. — Я понял, когда увидел тебя в этой битве...»
— Мы с братом собираемся выбрать место для будущего города, — сказал Ромул. Потом вспомнил Аккины слова «Ты должен сделать это на глазах ваших людей» и добавил неохотно: — Пусть наши дружины идут следом, на расстоянии.
— Хорошо, Ромул, — Целер наклонил голову, сияя, довольный доверием вождя, и умчался собирать воинов: Фабиев — Рема и Квинкилиев — Ромула.
— «Дружины», — презрительно хмыкнул ему вслед Рем. — Пастухи, бродяги и беглые рабы.
— Это наша армия, брат, — возразил Ромул. Запнулся.
«Моя армия», — подумал он, поймав насмешливый взгляд Рема и вспомнив, что собирается сегодня убить его. Рема, своего брата.
Рема, который мертв уже много лет.
* * *
Голос Фаустула был глух и невнятен. Ромул сначала решил, что ослышался. Недоуменно обернулся к Акке, запнулся взглядом о ее тревожные, до черноты потемневшие глаза. Акка неохотно кивнула.
— Он мертв, мальчик, — Акка говорила медленно, как будто каждое слово давалось ей с трудом. Как будто ей было неловко или стыдно. — Он уже давно мертв. Мы не знали, как тебе сказать. Я настаивала, но Фаустул боялся. Мы оба боялись, что это сведет тебя с ума... еще больше...
Происходящее казалось Ромулу кошмаром. Мутным вязким сном, из которого никак не выбраться. Задыхаясь, он обвел взглядом стены старой хижины, встревоженные лица Фаустула и Акки, пытаясь отыскать в реальности трещину. Несуразность. Стежок белой нити, сшивающий яркую, пахнущую свежими травами ночь и этот нелепый разговор. Нити, за которую можно уцепиться — и, наконец, проснуться.
— Я сумасшедший? — глухо спросил он.
Рука Фаустула, дрожа, приподнялась с одеяла из шкур и неожиданно крепко сжала ладонь Ромула. Акка шумно вздохнула.
— Иногда мы с Фаустулом думали, что это мы безумны, мальчик.
* * *
— Шесть коршунов, брат, — усмешка бродила на лице Рема, запрокинутом к небу. — Ты ведь знаешь толк в гаданиях, правда? Так как, сам объяснишь нашим людям, что теперь мне выбирать место для города — и мне быть в нем царем?
Глаза Рема были, как вода в реке — изменчивое зеркало, ломающее отражение, искажающее улыбку — в усмешку, спокойствие — в гримасу. Как это может быть? Как?
* * *
— Как это может быть? Как?
— Видишь ли, сынок... Легенды... Со временем они так искажают все. Мою собаку, которая нашла корзину с младенцами, и правда звали Лупа. И в ней есть капелька волчьей крови, поэтому она похожа на волчицу. Но все остальное...
— Ты сказал — с младенцами, Фаустул?! Ты сказал... — Ромул опять почувствовал, как плывет, искажается происходящее — как будто это все было не на самом деле, а отражалось в воде торопливого Тибра. Так, как лицо Рема часто казалось ему отражением его собственного лица, слегка искаженным струями воды.
— Только один младенец был мертв, сынок. Захлебнулся в Тибре. А второго мы с Аккой взяли к себе и назвали Ромулом...
* * *
— Ты меня кое-чему научил, брат, — Ромул обернулся следом за Ремом к двум отрядам, наблюдающим за братьями издалека. Фабии ликовали, указывая друг другу на птиц, замеченных Ремом; Квинкилии хмурились. — Вот мои коршуны, брат, — Ромул махнул рукой в небо. — Дюжины довольно?
* * *
— Я рано заметила неладное, мальчик. Иногда ты был ласков и спокоен, а иногда — капризен и зол, и пытался укусить меня, когда я тебя кормила. Но маленькие дети... у них так часто меняется настроение... Фаустул сказал, что я придумываю. Но мне казалось — еще тогда когда ты был младенцем — мне казалось, что вас двое. Два совершенно разных ребенка.
— Прости меня, Акка, — вздох Фаустула был едва слышен. — Я не верил...
— Ты уже извинялся, милый, — мягко сказала Акка. — Не надо. Мы оба тогда испугались. Когда ты подрос, Ромул... твой брат... твой брат подрос тоже. Однажды ты спросил, почему я налила молоко только в одну миску. «А кому еще?» — спросила я. Мне было страшно. «Моему брату, Рему», — улыбнулся ты. И... и с тех пор я всегда ставила на стол еще одну миску. А потом я увидела, как во дворе два одинаковых мальчика играют в мяч. Только, если вглядеться внимательнее, один из них — просто тени и пятна солнечного света. Фаустул тоже видел. А через какое-то время вас обоих уже было почти не отличить друг от друга.
* * *
— Это нечестно, — Рем растерянно отступил, запрокидывая голову и вглядываясь в небо. — Это...
Теперь радостно закричали Квинкилии, заметив двенадцать точек, постепенно превращающихся в коршунов.
— Ты научил меня видеть то, что только могло бы быть. И заставлять других видеть это...
* * *
— Как у меня это получалось? Заставлять других видеть то, чего не было?
— Мы не знаем, мальчик. — Рука Акки легла на его плечо. Неуверенно погладила. Соскользнула.
— Может, потому что ты сын бога, — выдохнул Фаустул.
— Может, — согласилась Акка. — А может, потому что тебе очень сильно этого хотелось. Близнецы иногда связаны друг с другом так крепко, как будто это один человек. Один поцарапает руку, а второй заплачет. Кто знает, как чувствуют эту связь маленькие дети? Может, сильнее и ярче взрослых? Может, тебе просто очень хотелось, чтобы твой брат был жив...
* * *
— Я не хочу убивать тебя, Рем. Я не хочу твоей смерти... снова. Уходи. Просто уходи. Пожалуйста.
— А может, это ты уйдешь, брат? — кусая тонкие губы, Рем шагнул навстречу.
* * *
— Почему... почему ты говоришь, что я должен убить его, матушка?
— Потому что вы выросли. Оба. Вам стало тесно. Ты так много дал своему брату, что теперь он хочет взять еще больше. Ты замечал, что в последнее время все чаще становишься Ремом, а потом не помнишь, что делал? Ты замечал, что Рем все более зол и опасен?
— Он может убить тебя, сынок, — Фаустул приподнялся на локте. — Забрать твою силу и твою жизнь.
— Когда-нибудь, — сказала Акка, — здесь будет город, Ромул. Такой, как ты хочешь. Красивый и сильный город. Высокие стены, белые храмы, много людей. Нельзя, чтобы этим городом правил мертвец.
— Нельзя, Ромул, — глаза Фаустула на бледном лице были умоляющими — и почему-то, виноватыми.
* * *
— Здесь будет город, Рем, — Ромул отчертил линию подошвой сандалии. — Мой город. Я хочу сам строить его. Пусть эта черта разделит и нас с тобой. Уходи и не преступай ее. Пожалуйста.
— Глупец! — рассмеялся Рем. — Думаешь, это остановит меня? Ты действительно думаешь?..
* * *
— Как же я смогу убить его... если он уже мертв?
— Так, как ты заставил его жить. Мы с Аккой говорили и... Только ты властен над жизнью своего брата.
— Тебе нужно только вспомнить то, что ты знал всегда, мальчик. То, что твой брат уже мертв.
— Я это знал? Я? — Ромул изумленно смотрел на Акку.
— У твоего брата не было имени. Когда я спросила, для кого вторая миска с молоком, ты ответил: ««Моему брату, Remures». «Моему мертвому брату», — сказал ты.*
* * *
— Ты уже мертв, брат мой, — Ромул с грустью покачал головой. Рем перепрыгнув черту, теперь приплясывал на ней, пытаясь стереть. — Ты уже мертв...
Ромул протянул руку, вспоминая, что говорила Акка. Просто тени и пятна солнечного света... Ты уже мертв, Рем, бедный брат мой... Улыбка Рема исказилась, лицо распалось россыпью солнечных зайчиков; ладонь Ромула легко скользнула между ними, лишь на секунду почувствовав кончиками пальцев шелковистое прикосновение кудрей на затылке брата... или просто ветер?...
Тело Рема грузно осело к ногам Ромула.
Замолчали, а потом закричали позади дружинники, пока не решаясь подойти.
— Прости меня, — прошептал Ромул, пытаясь улыбнуться. Теперь он снова видел брата таким, каким увидят его остальные, — молодым крепким мужчиной с черным провалом раны на виске; и одновременно видел, как сквозь бледное лицо Рема просвечивает трава и камни. — Прости, я так виноват перед тобой...
Улыбка не получилась, только больно дернула замерзшие губы...
* * *
— Ты сделал то, чего нельзя делать... даже если ты сын бога... Нельзя тревожить мертвых и заставлять их жить рядом с живыми. Даже если тебе этого очень сильно хочется. Ты виноват перед своим братом, Ромул. И мы с Фаустулом виноваты — потому что позволили тебе сделать это.
* * *
— Прости меня, брат мой...
«Это будет не первое братоубийство на земле. И не последнее...» — вспомнил Ромул Аккины слова.
— Я сделаю так, чтобы твое имя не забыли. Прости. Потому что я все-таки убил тебя...
* * *
— Позволь, мой господин... Я мог бы... Я должен... — Ромул смотрел на затылок почтительно склонившегося Целера. — Я приму вину на себя... Пусть станет известно, что я это сделал и бежал...
Ромул тронул юношу за подбородок, заставил поднять лицо, но так и не смог поймать его взгляд. «Никто не поверит тебе, — сказала Акка. — Не пытайся рассказать кому-нибудь правду». «Даже ты», — с тоской подумал Ромул, вспоминая искренний восхищенный взгляд Целера. А потом подумал, что Целер хочет теперь расплатиться вот так — жизнь за жизнь; чтобы больше не чувствовать себя обязанным тому, кого раньше считал сыном Марса. Расплатиться и уйти.
— Хорошо, — глухо согласился Ромул, — пусть будет так.
* * *
Один из Фабиев, оставшихся в лагере, не увидев своего вождя и встревоженный напряженными лицами дружинников, тронул Ромула за локоть.
— Скажи мне, где брат твой, Ромул? — взволнованно спросил он.
Ромул остановился, глядя в простоватое рябое лицо и беспокойные глаза под густыми рыжими бровями. Вспомнил, как прятал глаза и запинался Целер. «Никто не поверит тебе», — сказала Акка. А еще: «Победителей, богов и царей не судят...» Ромул распрямился, стряхнул с локтя ладонь рыжеволосого и ответил высокомерно и громко — чтобы слышали все остальные:
— Я не сторож брату моему. Не сторож.


* «Remures» (лат ) — почтительное название мертвых

(с) Т. Томах

Интересная тема? Поделись с друзьями:


Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Комментарии:

Комменты на форуме