Creomania

Датчики показывали норму. Почти норму. Мне надоело ждать. Нетерпение оказалось сильнее благоразумия.

Чёртова одышка. Прошёл я совсем немного, а лёгкие уже вопят о помощи и мышцы ног деревенеют, отказываясь подчиняться. Добравшись до первой площадки, я упал на колени и попытался восстановить дыхание. 1792 ступеньки – так написано в путеводителе. Это много. Очень много. Но я же не отступлюсь в самом конце пути. Конечно, нет. Тем более, спешить некуда.
В ресторане полно посетителей, свободных столиков не было, и я подсел к парню с ноутбуком.
- Не помешаю?
Он даже не удостоил меня взглядом.
Париж даже с нижней площадки смотрится впечатляюще. Похож на огромный пирог, разрезанный на сотни кусков разного размера и разной формы.
- Как тут пыльно, - я стёр рукавом слой пыли со столика. Парень пялился в монитор, словно меня здесь не было.
Не увидев нигде официанта, я достал из рюкзака бутылку коньяка. Настоящего французского, самого дорогого, который я только смог найти в магазине. За бокалом идти было лень, и я отхлебнул прямо из горлышка. Нет, я не гурман. Коньяк, как коньяк, ничего особенного.
- Какая красота, - я откинулся на спинку стула и достал из кармана сигару. Тоже самую дорогую. Кто сказал, что я не могу себе этого позволить.
- Поддержите компанию? – я протянул бутылку парню, но тот опять никак не отреагировал. Ну, да, конечно, эти чёртовы лягушатники не бельмеса не понимают по-русски. – Ну, как хотите. За Париж!

Всегда мечтал посмотреть Европу. Раньше я не мог себе это позволить. Не было времени и денег. Не было даже загранпаспорта. Был страх перед ОВИРами, визами, турагенствами, границами и таможнями. Даже мечтать ... [Далее...]

На берегу реки Шибзд сидел голый кролик Мокрнг и считал деньги:
- Шибшти шешьть, шибшти шемь, шибшти вошемь…
А в это время ворона Элспсц, стерва одноглазая, летающая дрянь, подкараулила момент и сделала все так аэродинамически точно, так безукоризненно, что фраза «деньги не пахнут» перестала иметь смысл. Или шмышл. Что одно и то же.

- Ты! Тварь! – заорал Мокрнг, но Элспсц, выйдя из прицельного пике, лишь каркнула сверху что-то обидное, наглое без меры и пародирующее его врожденную шепелявость.
Затем она включила форсаж и скоро превратилась в бередящую ум исчезающую точку.
- Шука! – Только и оставалось прошептать, сузив глаза в надменном прищуре.

Кролик опустил взгляд в траву: он не хотел видеть, как эта поганая точка превратится в ничто. Денежка безнадежно испорчена. Честь поругана. Выхода нет…
- Шибшти вошемь… - произнес задумчиво Мокрнг. Деньга - последняя, и как раз ее
не хватало для расчета, потому что шибшти вошемь минус одна загаженная останется шибшти шемь!!! А надо ж было - шибшти вошемь!

- Тварь! Ишчадие адшкое… Укокошу гадину!

Мокрнг в истерике помахал за горизонт бумерангом, которым не смог воспользоваться, оттого, что лапы были заняты важным делом, и, забросив бесполезную деревяшку подальше в кусты - чтобы подобрать на обратной дороге, побрел к Еноту…

- О! – сказал Енот Фукнг. – А чего это ты такой голый?
- А!... – махнул рукой кролик и показал испорченную денежку..
- Уууу... – посмотрел Енот на бумажку с двух сторон… - Элспсц?
- Она…Тварь…Зараза...
- Да…брат ты мой… - и Енот пошел смотреть свои шампуни, отбеливатили, отпариватели,
всякие там присыпки, краси ... [Далее...]

Ночью у Малыша поехала «крыша». Он слышал, как она шуршит черепицей, поскрипывает балками, завывает водопроводной трубой, трется наждачкой, рассыпается на осколки стеклопакета. Малыш разбудил свою толстую жену, сонная жена как сомнамбула стянула рубашку, лениво раздвинула ноги, закинула на себя Малыша и продолжила спать. Малыш грустно ебал похрапывающую супругу, думая о том, что так и не сочинил вторую увертюру для симфонического оркестра. Малыш был музыкантом. Не особо выдающимся, но на белый хлеб с желтым слоем масла ему хватало.

Каждый вечер Малыш играл в тесном прокуренном зале для накрашенных женщин и усатых мужчин. Дожевывал в антракте несвежие котлеты, запивал компотом из сухофруктов, разбавленным водкой в пропорции два к одному. Заворачивал в карман несколько котлет для жены. Котлеты были из пережаренных с луком и перцем котят. На втором акте его начинала мучить изжога. Он заглушал ее компотом на этот раз в соотношении один к трем.
В голове у Малыша венский вальс перешептывался с Моцартом, приглашал на летнюю террасу печального Брамса, врывался саксофоном в черную непроглядную ночь Касабланки. Кто-то опрокидывал на пол графины-рюмки, трещали столы-стулья, звенели зеркала-стекла. На сцену летели стаканы, надкусанные яблоки, бутерброды, увядшие цветы и люди. Румяные сытые люди потно жали Малышу тонкую руку, другие норовили разбить морду, третьи пускались в пляс. К концу вечера Малыш трезвел, старел и окончательно падал духом. Сам съедал вонючие холодные котлеты, дрочил в туалете, допивал остатки водки, шел пять кварталов пешком и все думал о своей пустой никчемной жизни. Наш бедный Малыш был очень одинок.
Дядюшку Юлиуса обвинили в растлении малолетних: престарелый педофил, пустив себе пулю в висок, так не оставил в наследство племяннику св ... [Далее...]

Наташка. Сколько прошло лет? Лучше не задавать себе такие вопросы. Неужели двадцать семь лет? Я не видел её больше четверти века. Как летят годы! Не просто летят, а с ускорением. Уже даже фантазировать не успеваешь о том, что всё еще впереди. Позади две трети жизни. Фить, как один миг. А казалось, ещё вчера целовался с Наташкой в подворотне. И ноги дрожали от волнения, потому что не просто первый поцелуй, а первая любовь, настоящая. На века. И языки сплетаются, и руки блуждают, и воздуха не хватает, потому что насморк. И дождик моросит, ну и пусть, кому он интересен? А потом – долгий взгляд зрачки в зрачки, будто пытаешься пробуравить мозг. А потом возвращаемся в кафе, и пьём шампанское, и хрустим орешками, и курим, и так легко и спокойно, что рядом родной человек, которого знаешь всю жизнь /два дня, с последней дискотеки/, и который дороже тебе всех кентов вместе взятых, потому что любовь. Такая любовь бывает раз в жизни, когда семнадцать, когда весна, когда крыша в отлёте.
Это потом девушек называешь тёлками, потом цинизм, расчёт – даст-не даст, виртуозность съёма, хаты, тортики, портвейн, общаги. Это потом не запоминаешь имена, а иногда даже не спрашиваешь. Потом.
Но это имя – как татуировка на груди памяти – НАТАША.
Мой отец на старость лет стал вспоминать всех, кого любил. Писал, скрываясь от жены, письма бывшим пассиям, даже стихи, и в любви объяснялся. Мама всё это знала и письма читала, но ей хватило мудрости сделать вид, что находится в неведенье. Пусть. У отца тогда был диабет, начиналась гангрена, микроинсульт. Мама ничего ему не говорила. Может, чувствовала, что прощается он. Но ему тогда было за шестьдесят.
Но мне-то всего за сорок. Рановато вспомин ... [Далее...]

Песок мелкий, матово-белый, как просеянная манная крупа. Океан постоянно шлифует его, выбрасывая на берег и утаскивая обратно, чтобы снова расстелить его под ноги. Солнце слепит, и всё выглядит блеклым, как на засвеченной фотографии. Лишь к вечеру пейзаж наливается сочными тропическими красками. А пока приходится надевать широкополую шляпу и солнцезащитные очки, чтобы не приходилось постоянно щуриться. Иду по линии прибоя, по щиколотки в воде; лагуна мелкая, можно пройти вглубь метров сто, и даже не намочить задницу. Но даже на мели океан кишит живностью. Как-то нам даже посчастливилось поиграть со скатами. Они совсем не такие страшные и позволяли себя погладить: похоже, им это даже нравилось. Но купаться всё равно приятнее в бассейне.
Жарко, но у воды даже не потеешь. Тень от пальм весьма эфемерна, под зонтиком приходится постоянно перемещаться, чтобы укрыться от солнца. Поэтому лучше всего спасаться в бунгало, где в каждой комнате есть кондиционер, хотя со стороны эта постройка выглядит шалашом первобытных аборигенов. Что и делают окружающие. Поэтому пляж пуст. Только я бреду, шлёпая по шуршащему песку. Мелкие пёстрые рыбки проносятся стайкой; пытаюсь разглядеть их поближе, и вижу на дне что-то большое, серо-зелёное, похожее на камень. Наклоняюсь и достаю из воды огромную раковину. Она совсем не похожа на те, из сувенирной лавки. Она не переливает перламутром, а вся покрыта налётом и усеяна мелким ракушняком. Она довольно тяжела и неприятно пахнет. И постоянно пытается выскользнуть из рук. С трудом доношу её до бара. Кладу на столик и подхожу к стойке, за которой дремлет разморенный сиестой бармен.
- Что вам? – один глаз всё ещё не желает просыпаться и бармен проводит ладонью ... [Далее...]

Император Всея Галактики и Прилегающих Территорий, Мудрый и Непревзойдённый, Великий Упс нежился после утренней реинкарнации в потоках мю и ню излучений, когда в его ауру ворвался голос Главнокомандующего Непобедимой, Несокрушимой, Миролюбивой Армии Маршалинисимуса Гро.
- Разрешите доложить, Великий, Мудрый, ну и прочее, прочее… - рявкнул посетитель.
Ню и мю излучения задрожали от мощных акустических вибраций, утратив конгливентивные связи между элементами, и Император с грохотом рухнул на пол.
- Прошу прощения, - вытянулся по струнке смущённый Маршалинисимус. – Вызывали?
- Гро, - укоризненно сказал Император, приводя в порядок смятые перья на хвосте, - когда вы бросите свои солдафонские штучки? Зачем же так орать?
- Работа такая. Не заорёшь – не услышат, - Гро отдал честь, щёлкнув копытами. Жаберные пластины его растопырились, образовав пышный воротник.
- Вольно. Присаживайтесь, докладывайте.
- Слушаюсь. Присаживаюсь. Докладываю. Вчера поступило сообщение от нашей разведгруппы с планеты Пук…
- С той самой?
- Именно с неё.
- Любопытненько, ну, и чем вы порадуете?
- Наш план сработал. Ещё немного и можно будет проводить боевые учения. С последующей оккупацией и колонизацией. По прогнозам наших аналитиков, через четверть градуса наклона галактической оси их развитие достигнет требуемого уровня. Милитаризация идёт полным ходом.
- Четверть градуса? Это же целая вечность! Я не пойму, зачем все эти сложности? Неужели нельзя просто напасть, захватить и пользоваться?
- Никак нет. У нас связаны руки этими меморандумами, конвенциями и прочей межгалактической бюрократией. Мы уже подавали несколько заявок, мол, планета находится в пограничной зоне, необх ... [Далее...]

-Шишел-мышел, пёрднул-вышел, - накрашенный ярко-розовым фломастером палец Ленки Хатиной ткнулся прямо в сопливый нос Серёги Трошина. Тот ничуть не обиделся, а чего обижаться, не ему ж водить?

-Шишел-мышел... - следующим вылетел Витёк Сычёв. Вот ведь что интересно, во чтобы когда не играли, никогда ему водить не приходится. И в школе так же - чтобы не натворили вместе, в какую бы историю не влипли, всегда он сухим из воды выходит, как и не при чём совсем. Везучий он, Витёк, или, как дядя Слава говорит, "фартовый".

-Шишел-мышел... - палец Ленки поочерёдно указывал то на Олега Турина, то на Светку Ложкину, то на Андрея Зацепу, то на Коляна Артищева и даже на местного полудурка Васю Карасёва. Хотя, если вдуматься, какой из Васи вожий? Так, недоразумение одно. Не то, что б Вася был самым всамделишным дурачком, как Саня Сопля, например, или Зина-Дура, но и нормальным бы его назвать никто не рискнул. Мог он, ни с того ни с сего, запрыгать козлом по двору громко матерясь, запросто мог плюнуть в лицо кому-нибудь, кто ему не понравился, мог схватив огромный, больше его самого, дрын, гоняться за обидчиком по всему району, а мог полдня просидеть на скамейке, уставившись в одну точку. Психический, короче, что с него взять? Его и играть-то с собой брали только потому, что отвязаться от него просто-напросто не было никакой возможности.

Тётя Таня Лепилкина говорила, что Вася такой оттого, что папаша его сильно "злоупотребляет", пьёт, то есть. Но Сашка в это не очень-то верил. Если б у всех, кто водку пьёт, только придурки навроде Васьки рождались, то в городе, а уж на посёлке то и подавно, нормальных людей и не было бы вовсе. Подумаешь, пьёт, эка невида ... [Далее...]

Я забрал у неё сигарету, сломал и бросил на журнальный столик.
- У меня дома не курят.
- Даже после такого перепихона? - Она снова легла в кровать и укуталась в простынь.
- Особенно после… Не переношу табачный дым.
- Может, сделаешь исключение? Или можно на балконе?
- Прости. Придётся потерпеть. Правило – есть правило.
- Ты просто бука.
Я поцеловал её в щёку и стал натягивать брюки.
- Мне нужно уйти. Еда в холодильнике. Кофе в верхнем шкафчике. Халат и полотенце в ванной. Пульт от телевизора – вот. Больше ничего не трогай, ладно? Я ненадолго.
- Я буду скучать.
Мы познакомились четыре часа назад в клубе. Она вынырнула из цветного, мелькающего табачного облака, и потащила танцевать. Я не сопротивлялся. От неё пахло ванилью и цветами, волосы щекотали моё лицо, и я поцеловал её, долго и жадно, сожрав всю помаду. Плевать на музыку: мы просто стояли и целовались. Она сняла меня, как дешёвую шлюху, но разве я был против? Нисколько.
Дальше всё завертелось – такси, моя квартира, срываемая и разбрасываемая одежда, секс в душе, в коридоре, в кровати. Я тонул в ванили и цветах.
Но вот я вынырнул, чтобы набрать воздуха в онемевшие лёгкие. Калейдоскоп остановился, цветные стекляшки замерли, прекратив кружить голову безумными узорами.
Она лежала, такая сытая и уютная, как кошка, и я не знал её имени.
- Возьми зонт, - сказала она. – Я буду ждать.
В окно царапался дождь.
Она даже не спросила, куда я ухожу почти в час ночи.
Зонт я не взял – надел куртку с капюшоном. Идти недалеко – в соседний дом. Они должны быть там. Тем более, в такую погоду.
Дождь моросил, скупой и мелкий. Во всём доме свет горел только в моих окнах, броса ... [Далее...]

Я надеюсь, мне простится абсолютная неправдоподобность истории. Но иногда хочется пофантазировать...

***
С тех пор, как Зина стала осознавать свое имя и себя как одно целое… Нет, не так. С тех пор, как Зина поняла, что если говорят «Зина», то обращаются к ней, она стала ненавидеть свое имя. А может, это началось позже, уже в школе, когда она впервые услышала от родителей кого-то из одноклассников, презрительное «Как, говорите, девочку зовут? Зина? Что ж там за родители, имя поприличнее подобрать не могли… Как кухарку назвали!» Тогда как раз модно стало все рабоче-крестьянское из семейных биографий вычеркивать и всяческих «блаародных» среди предков выискивать. Дворян развелось – да ежели б на самом деле на Руси столько дворян было, то кто ж в поле-то работал?! Куда не плюнь, все в дворянина попадешь.

Вот и в Зининой школе (пристроили родители в специальную, с французским с первого класса) учились сплошные потомки князей, баронов да графов. Не с руки им было, с подачи их псевдотитулованных «маман» и «папА», с девочкой по имени Зина общаться. Да и что уж там говорить, родители у нее действительно не дипломатами и не банкирами были, мама – парикмахер, папа вообще водитель автобуса. А в школу эту Зина попала потому, что мама директрису уже много лет стригла, еще с тех пор, когда та никакой директрисой не была, а была просто какой-то мелкой чиновницей от образования. Да только руки у Зининой мамы волшебные были, она единственная из директрисиных тоненьких и жиденьких волос могла такую прическу соорудить, что вс ... [Далее...]

Человек, у которого руки растут оттуда, откуда надо, нигде и никогда не окажется в нужде. Во всяком случае, кусок хлеба всегда будет.
У Бориса Соколова, потомственного пролетария, с руками всё было в порядке. Золотые руки у него были. И поэтому, даже в оккупированном городе нашёл себе занятие. Война – не война, а примусы ломались, в чайниках дыры появлялись, часы останавливались. Если раньше сломанную вещь могли выбросить и новую купить, то сейчас ценили каждую утварь, ибо купить было не за что, да и негде. Вот и носили Борису со всей округи разнообразное добро, внезапно пришедшее в негодность, чтобы он его до ума довёл.
И мастер на все руки паял, разбирал-собирал, латал, шестерёнки заменял, затачивал. Мог и подмётку на ботинке подбить и лампу керосиновую поправить и стул сколотить. Ничего не чурался. А за это ему носили, у кого что было: кто яйца, кто хлеб, кто юбку, кто платок, а кто и книги. Жена сносила это всё на менку, поэтому в доме и харчи водились и деньги. Не жировали, конечно, но и не голодали. Поэтому мог Борис позволить себе раз в неделю купить пачку папирос и стакан шнапса выпить.
В сорок третьем, когда немцы второй раз взяли Харьков, разрешили частное предпринимательство, и Яшка – армянин открыл в начале Плехановской магазин-кафе. Был там прилавок и несколько столиков. Вечером, конечно, туда не зайдёшь – немчура собиралась, а до обеда можно было заглянуть. Основными посетителями в это время были местные пацаны, рассматривающие через стекло витрины колбасу, конфеты, пирожные – диковинные яства. Это было одно из немногих заведений, на которых не висела табличка «Только для немцев».
В кафе за дальним столиком пила ликёр Манька Косорукова – «немецкая овча ... [Далее...]

* * *
Утро было странным, а прошло незамеченным.
Тоненько пропело что-то, грохнуло над головой: и…и-и-дыц!
Что за притча, подумал Чика, сладко потягиваясь, неужто бабка форточку не закрыла? Не проснулся дом, не бродят в нём запахи. Солнце на полу, а Чика в кровати… ну и ну! Торопясь, зашарил Чика пятками по полу, отыскал единственный тапок. Второй, смеялась бы бабка, к подружке в гости ушёл. Вздохнул Чика, бросил тапок обратно.
По коврам домотканым, доскам обшарпанным босиком пробежать несложно.
Тронул печку – холодная. Глянул на плиту – ни крошечки!
Тишина вокруг, сонные мухи.
В пять шагов достиг Чика спальни, занавеску отдёрнул:
– Ну всё, баба Шура! Лизать тебе сковородки…
И не смог договорить: на том свете.

1.
Застыла бабка, упершись взглядом в пришельцев – или как там, ангелов? – портящих, по мнению Чики, лучший уголок спальни, убранный вышитым рушником, скрашенный лампадкой, свечкой, лёгкими осенними паутинками.
В гляделки играет, подумал Чика.
Качаемая сквозняком паутина вызвала во рту неудержимую горечь.
Сплюнул Чика.
Мёртвые лики с золотыми тарелками косились неодобрительно, словно остались без завтрака.
За плевок, конечно, ангелы не похвалят, подумал Чика, но за лампадкой не углядели, угасла лампадка. Тоже мне, иконы называются, нагрубил Чика.
И перевёл взгляд на бабушку Шуру.
Костяной стал у бабки носик, остренький. Как у птички, подумал Чика.
На месте болтливого рта – провал. Серая слюна к подбородку присохла.
Выцветшими глазами смотрит в спальню Бяшка, домовитый олень с настенного коврика. Удивляется бабкиной неподвижности. Крикнул Чика с досадой и болью, ... [Далее...]

* * *
Ночь. Седьмое дежурство мартовских ид.
Подменяешь-подменяешь этих Ид, и хоть бы одна засранка… брызнула трель звонка.
Лида растолкала в уснувших пальцах телефонную трубку:
– Да! Нет, не разбудила… Алла, внятно скажи: что Вася? КОМУ ПОДАРИЛ?! И что с ним? В сознании? Понятно, я скоро буду.
Вася-Васенька, поздний сокол.
Удумал же, гад такой, на старости лет…

Василий Константинович, или ВэКа, четвертью века старше Лиды и сорока пятью годами – её дочери Аллочки, был признанным мастером биржевых преференций. На миллионы, вырученные с невезучих товарищей по прилавку, ВэКа прикупил две квартиры, в городе и в пригороде. Зато в графе «личная жизнь» значились сплошные убытки.
Первая жена, коллега по службе, ушла на повышение к шефу, да там и осталась.
Вторая, Лида, примчалась со службой реанимации спасать Васиного шефа от ревности, отягощённой жуткой астмой. Бывшая m-me ВэКа, почёсывая оскорблённую невинность, надела траурную мину и сдула пыль с копии завещания, но шеф неожиданно выкарабкался. После чего учинил банкет и врезал дуба с гарантией.
Посоветовавшись с учредителями, ВэКа возложил на себя бразды правления, а бывшая m-me ВэКа утешилась ролью вдовы, погрязшей в роскоши, и приняла на содержание некоего живчика из службы доставки пицца-хат. Остренький такой, как огурчик, делилась вдова с ВэКа, выпадая из роли. ВэКа, удерживая плечом телефонную трубку, привычно поддакивал, но не утрачивался из деловой сумятицы ни на минуту.

Между тем херувим-спаситель в образе белокрылой красотки не выходил из головы у ВэКа. Найдя общих знакомых с главврачом реанимации, маклер пригласил Лидусю к себе, на консультацию по поводу учащённого пульса, и, встав ... [Далее...]

21 декабря я забил на работу. Вместо того, чтобы наспех проглотить бутерброд, запить его чашкой чая и бежать в опостылевшую автомастерскую, где меня ждут разобранные двигатели, мятые бамперы и севшие аккумуляторы, я залез в горячую ванную, закурил сигару и, попивая коньяк прямо из горлышка, откисал, пока не стала остывать вода. Потом тщательно выбрился, уложил волосы гелем и феном, и остался вполне доволен собой, посмотрев в запотевшее зеркало.
Надел новую, специально купленную для этого случая рубашку, выходные брюки, новые носки. Галстук решил всё-таки не надевать. Не люблю я галстуки. И так сойдёт.
Позавтракал яичницей с огромным куском жареного бекона. Не успел допить кофе, как раздался телефонный звонок.
- Ты почему не на работе? – услышал я недовольный голос босса.
Я назвал его придурком и сказал, что только идиот в день конца света выйдет на работу. Он было возмутился, но я послал его матом и отключился. Телефон зазвонил снова. Хорошо, что я не стал сходу материться в трубку, потому что это звонила мама.
- Сынок, как у тебя дела?
- Отлично, мам. Как у вас погодка?
- Конец света. Двадцать градусов жары в декабре – это точно конец света.
- Мам, не забивай себе голову этой чепухой. Какой конец? Какого света?
- Сынок, на всякий случай, мало ли что…я тебя люблю, и это…прости, если что.
- Ма, и я тебя люблю, но как бы рано прощаться. Всё будет нормально.
- Я вчера была на кладбище. Отца проведала. Может, завтра уже свижусь с ним.
- Мам, прекращай. Неужели ты веришь в эти глупости?
Мой тон вряд ли был убедительным. То, что творилось последние месяцы на планете – все эти катаклизмы и революции, катастрофы и кризисы, климатические аном ... [Далее...]

Андрей.
…Первый раз Ленку я увидел в клубе на дискотеке летом 2000 года. Тоненькая, стройная как березка, с льняными волосами, она поразительно отличалась от остальной «публики». Они пришли компанией, три девчонки и четверо парней, студенты четвертого курса института физкультуры. Как потом узнал, целых три кавалера имели виды на Аленку. Не только я обратил на нее внимание: от бара отошла группа ребят и направилась к танцующим. Один из них поднял руку и щелкнул пальцами диджею. Быстрая мелодия резко оборвалась и полилась «Lady in red», талию Алены уверенно обхватила рука центрового из подошедшей бригады. Я узнал его - это был Миха или Малóй Монгол, невысокого роста, коренастый, с перебитым носом и белым шрамом возле уха. Он был младшим братом Большого Монгола, под которым «ходил» весь район, и слово которого было законом для трех сотен бойцов.
Девушка резко дернулась, но вырваться из крепких волосатых лап сявки не смогла. Гоша, один из студентов, человек-гора, серебряный призер Украины среди юношей по толканию ядра, и по совместительству претендент на Аленкино сердце, рванулся к танцующей паре и положил тяжелую руку на плечо Монгола. Тот, словно ожидая нападения, сунул руку в карман и резко, с разворота писанул Гошу финкой по глазам. Толпа танцующих расступилась, в центре круга стоял Монгол, выставив левую руку с ножом вперед и крепко держа правой за талию остолбеневшую Алену. Гоша упал на колени, закрыв лицо ладонями. Больше ни один из спортсменов не дернулся. Миха, кивнув своим пацанам, потащил девушку к выходу. Пятеро здоровых лбов своеобразным эскортом сопровождали парочку. Окружающие молча и с каким-то облегчением смотрели вслед уходящей компании. Крис де Бург, в момент ... [Далее...]

Будет день – будет и пища. Воистину.
- Держи, горемычная, - старушка достала из сумки булку и протянула Зине.
Та взяла, не поднимая глаз, кивнула в знак благодарности. Но есть не решалась. Ей было стыдно показать свой голод.
- Ну, ладно, ты кушай-кушай. Когда ела последний раз?
У Зинаиды не было ответа на этот вопрос. Еда и время находились в разных плоскостях сознания. Понятие времени было настолько размыто и тяжело осознаваемо. Зина давно потеряла отсчёт минут, дней, лет. Она не знала, какое сейчас число какого месяца какого года. Не знала, сколько ей лет. Движение солнца, смена дня и ночи перестали быть мерилом. Время, бесполезное и ненужное не волновало, не помогало и не мешало Зинаиде жить. Оно просто незаметно текло в сторону смерти.
При отсутствии потока секунд и часов, смерть просто поглядывала со стороны на Зинаиду, лишь иногда прикасаясь к ней холодной ладонью, но не звала за собой, не брала за руку и не вела в свои сырые глиняные чертоги. Восемь раз умирала Зинаида, и ни разу не умерла. Восемь жизней были подарены ей. Вполне возможно, что в прошлой жизни она была кошкой.
Зина дождалась, когда старушка отойдёт подальше, и откусила ещё тёплую, сладкую булку. Желудок, отвыкший за три дня от еды, возмущённо заворчал, приняв комок слипшегося, непрожёванного мякиша. Зина оставила было кусок для собак, вспомнила, что собак больше нет, и, доев булку, скорчилась от боли в животе. Она знала, что это ненадолго, что боль пройдёт, или забьётся куда-нибудь поглубже, став едва заметной. Иногда она думала, что нужно совсем перестать есть, но всегда находился кто-то, кто подсунет ей хлеб, яблоко, а то и кусок колбасы. И снова горело внутри, снова сердобольные люди давали ей ... [Далее...]

- Вот! – торжественно заявил Асгарот, водружая прямоугольную коробку на стол Вельзевула, одного из князей демонов, возглавляющего отдел пропаганды.
- И? – поинтересовался Вельзевул, отрываясь от отчетов.
- Это ноутбук, ваше демонство,- пояснил Асгарот.
- Я вижу, что ноутбук, - недовольно пробурчал князь , - или ты думаешь, что мы тут совсем дремучие?
- Ну что вы, что вы, - замахал руками демон.
- Тогда какого ангела ты это притащил сюда? Ты лучше в своем оперативном отделе порядок наводи, у вас совсем показатели за это десятилетие упали. Работать надо, работать, а не всякие технические новинки на бюджетные деньги покупать.
- Обижаете, шеф, - насупился Асгарот, - мы работаем не покладая рук! И, между прочим, мы нашли способ, как временно нейтрализовать конкурентов!
- Что, опять? – простонал Вельзевул, хватаясь за голову. – Опять за свое? Прошлого раза мало было? Учти, в этот раз я прикрывать не буду. Шеф до сих пор хочет оторвать хвост тому, кто придумал всю эту затею со свидетелями Иеговы. На каждом совещании интересуется, не нашли мы мол того, кто дал номер его сотового их проповедникам! И на меня так недобро посматривает…
- Шеф, все нормально будет, я гарантирую, - уверенно заявил демон.
- Ладно, показывай, - после некоторого размышления произнес князь , - и учти, рогами отвечаешь.
Асгарот открыл ноутбук, нажал на кнопку запуска. Компьютер зажужжал вентиляторами, промелькнул экран загрузки, высветилась заставка рабочего стола. Демон подсоединил мышку, пощелкал и развернул ноутбук экраном к шефу.
- Вот! Вот это нам поможет.
- И как же? – поинтересовался Вельзевул, скептически разглядывая отображавшуюся на экране модель та ... [Далее...]

Ночью встал водички попить, не знаю, может, часа два было. Уже когда ложился, тут слышу, на балконе что-то поскрипывает. Вышел, смотрю, створка окна приоткрыта и от ветра качается. Подошел закрыть, и вижу в углу балкона фигня какая-то шевелится.
У нас фонари на улице четко в 24-00 тушат, поэтому, что конкретно шевелится - непонятно. Я взял с подоконника зажигалку, щелкнул и подошел ближе. В углу, рядом с корзинкой для лука лежал, закутанный в пеленки младенец и абсолютно спокойно смотрел на меня маленькими темными глазками.
В голове пронеслись мысли об аистах. Живу я один на пятом этаже. С бывшей женой в разводе уже лет десять, потом жил, периодически, с разными подругами, но с последней мы уже года два как разбежались. Какой уж там ребенок!
Тут меня осенило – соседи! Я высунулся из окна. Сверху торчал козырек от дождя, сантиметров тридцать шириной. Я уперся ногами и вылез еще дальше - фиг там, ничего не видать, а дальше лезть страшно. У меня дом «свечка», выше еще девять этажей – мало ли у кого больная фантазия – детей забрасывать.
Я выпрямился, надо было, как-то взять себя в руки. Что же у нас тут за чудо? Я присел на корточки и опять щелкнул зажигалкой. Малыш прищурил от света глазки и вдруг сказал:
- Слышишь, ты мне искрами все глаза по-выжигаешь, включи свет, что ли.
Оп-па!.. Стоп, водка отпадает, я давно в завязке. Курил последний раз нашу, местную, масть - торкнуло совсем чуток, а к «тяжелым» вещам я с института очень настороженно отношусь. Ну, я же точно слышал, как он говорит!
- Успокойся, с тобой все в порядке. Отнеси меня в комнату, я все объясню.
Давненько я не брал на руки детей, но мышечная пам ... [Далее...]

* * *
Говорила мама папе, с шулерами не садись…
От звонка до звонка отбуцкал Кузёмин. С южным лохматым ветром по горам, по сиреневым травам отбыл к родному Надыму. Самый надёжный из поездов – почтово-багажный. В багаже Кузёмина полпачки папирос и справка об освобождении. Налегке идём, размышляет Кузёмин. Жизнь бродяжья, куда ты катишься налегке? Срока перевалили за сорок, луна воровская в ущербе, заплутала судьба в лабиринте созвездий. Вот и напевает Кузёмин вместо обеда: товарищ, товарищ, болять мои раны… Путь в нирвану соткан из неудач, говаривал старый бандит Садык. Путь вагонного вора вымощен полустанками, чемоданами и окриками ментовскими, говорил Кузёмин. Так что тебе, Книгу жалоб, спрашивал Садык. Нехай будет Книга судеб, криво ухмылялся Кузёмин.
То-то же.

Вокзал не бойкий.
Остановка минут на сорок, запах зоны ещё не выветрился.
Погулял Кузёмин за вокзалом, по парку. Вырвал лопатник сходу, по-борзому сработал. Дядя-фраер разворачивал на коленке газету с копчёной курицей, не до того ему было. А Кузёмину до того… до того Кузёмину жрать хотелось – тётку из газетного киоска зажарил бы в собственном сале, оно с неё так и капало. Ладно, тётка, живи до ужина.
Ну, а мы… пал-летели!!! Прервите, падлы, свой разговор: по шпалам чешет вагонный вор. Подрывается Кузёмин, ни разу не спринтер. Ноги еле несут, дыхалка чуть дышит, и летит Кузёмин – куда почтово-багажнику, который тоже зря ждать не будет. А поезд – чуф, чуф, чуф, огни мерцали… сравнялся Кузёмин с последним вагоном. Полюбовался закрытой дверью.
Не лезьте, сволочи – граница на замке!

Но и грешным находятся двери в рай.
Высунулась пара железных грабок, подхватила Кузёмина с крепкой насыпи.
Улыбается Кузёмин вольному ветру, потому что снова едет в Надым.
Обсе ... [Далее...]

Подарок к Дню Рождения

- Очки! Кому очки! Подарю очки! Заходи! – кричал человек, одетый в рекламный «бутерброд», по обеим сторонам которого было написано крупными буквами «Очки» и «70% Скидка!» и тихо, чтобы его не слышали, каждый раз добавляющий в конце, – Уебки и распиздяи! Человек – «бутерброд» стоял на оживленной Бруклинской улице, напротив рекламируемого им магазина очков. Прохожие совершенно и не думали скрывать свое отношение к подобного вида рекламе. Они кривясь отврачивали лица от рекламного «бутерброда», вызывая у того обратную реакцию в виде двух матерных слов, добавленых в конце. «Такой молодой и стоит, ничего не делает! Пошел бы, лучше, на стройку, чем хрень какую то нести!» - вероятней всего, думало большинство проходящих мимо людей.

У Андрея Макаровича Бомбербруцера – Кукинского, именно так звали рекламного «бутерброда», в условиях эмиграции сократившего свою уникальную фамилию на более простую Бомберкук, не было никакого желания приносить пользу людям и государству физическим трудом. Впереди маячила квартирка по программе для людей с низким доходом, поэтому, дабы не показывать государству свой источник доходов и не зарабатывать на стройке грыжу, им было принято решение устроится работать за наличку рекламным агентом, или же попросту, «бутербродом».

К работе своей Андрю Бомберкук подошел со всей серьезностью. Целыми часами он оттачивал свой голос и осанку, стоя дома у зеркала. – Очки! Кому очки! Подарю очки! – торжественным голосом, полным благородства говорил он, смотря на свое отражение. Но, каждый раз выходя на улицу и видя кривые физиономии граждан, ... [Далее...]

Первый советник Амерской республики Алкинс пребывал в довольно мрачном состоянии духа. И причин для этого было предостаточно: межгосударственная торговая гильдия опять сцепились со степняками из-за пошлин на торговые пути, лишив союзные государства большей части товаров. Дворяне, оставшись без деликатесов, талийской мебели и архонского бархата, костерили совет на все лады, призывая надавать обнаглевшим торгашам по голове, угрожая в противном случае разобраться своими силами, но начав с совета. Гильдия, в свою очередь, которой надоело разбираться с жалобами купцов на поведение дворян, требовала приструнить последних, угрожая перенести свою резиденцию в соседнее королевство.
Советник метался между теми и другими, одних уговаривая потерпеть, других - решить проблемы со степняками. А тут еще темная империя взвинтила цены на магические кристаллы, договорившись с южными княжествами о совместной торговле по единым ценам. Войска, посланные к границам южан для урегулирования цен, возглавляемые недовольными представителями дворянских родов, которых мобилизация вырвала из уютных салонов с куртизанками, две недели проблуждали по болотам, и израсходовав запасы продовольствия, вломились в первозданные леса, где перестреляли какой-то редкий вид оленей, на что эльфы уже прислали депешу на пять листов пергамента и обрезали поставки дешевого вина, которого уже не хватало, из-за закрытия торговых маршрутов через степь. Тут уже начали возмущаться простые граждане, для которых выпивка была единственным способом расслабиться после тяжелого рабочего дня. И для полного счастья, через три месяца предстояли выборы в совет. Со всем этим бардаком шансы на переизбрание становились совсем призрачными. Ситуацию мо ... [Далее...]

Старик тяжело дышал и прижимал руку к груди. Туда, где находится сердце.
- Вы единственный, кому я могу довериться. Вы мой последний шанс. Возможно, я не доживу до вечера. Скорее всего, не доживу. Но это не важно…
Я хотел было сказать банальность, что, мол, нельзя себя вот так хоронить, что он ещё крепкий старик, и прочую чепуху, но он резко оборвал меня.
- Не нужно тратить время на пустую болтовню. Я знаю, что говорю. Почти все, кто хоть как-то причастен к этому, уже мертвы. Остались единицы, которых тоже сотрут. Все документы, каждый клочок бумаги, на котором была хоть какая-нибудь информация о них, уничтожены. Они добрались до библиотеки Ватикана, до архивов всех спецслужб мира. Для них не существует понятия «Совершенно секретно».
- Для кого, для них? Я не совсем понимаю, что вы мне хотите сказать…
- Простите, я спешу, поэтому речь моя сумбурна и путана. У вас есть диктофон?
- Конечно.
- Запишите каждое слово. Если, конечно, не боитесь.
- Чего мне бояться?
Я достал из ящика стола диктофон и положил на стол.
- Чего бояться? – переспросил старик. – Того, что вы будете владеть тайной, за которую сможете поплатиться жизнью.
- Я разберусь с этим.
- Возможно, вы останетесь единственным, кто будет знать истину. Вы будете тлеющей искрой. И я верю, что наступит время, и из этой искры вспыхнет настоящий все очищающий пожар.
- Давайте ближе к делу.
- Да. Ближе… Вы не поверите ни одному моему слову, вы сочтёте меня за сумасшедшего, но это не страшно. Главное, что у вас останется эта запись. И вы её обязательно прослушаете, и не один раз. И однажды прозреете. Итак. Мена зовут Николай Васильевич Фомин. Я бывший работник КГБ, полковник. Отдел, который я ... [Далее...]

С наступающим, креомания

* * *
Что и говорить! Нечисть, разумеется, существует.
Вы же не сомневаетесь, что политики после смерти живут в раю?
Бренчат на арфах, трепещут крыльями. Крылышки, что характерно, голубые и сплошь в кружавчиках. Митинговать в райских кущах не принято, и вся эта сволочь больше помалкивает. Но то немая, чёрная нечисть, человеческое отродье.
А мы – о белой: тролли, русалки, кикиморы. Несложно догадаться, что Рождество они игнорируют, а Новый год празднуют с удовольствием. Местом сбора (Лысая гора давно захвачена перебежчиками) служит девственная плешь в валдайских топях, так называемая Целка-Валдайская.
Как выглядит корпоратив? Сейчас увидим.
~
За стенами гримёрки, торопя события, роптал невидимый кворум.
– Нагнись! Ещё разочек, во-от... определённо, теснит! – настаивал, стоя перед зеркалом, толстый, низенький Дед-Мороз, проходивший по бухгалтерским ведомостям «Нечисть, инкорпорейтед» в инициалах Д.-М., а так – обычный московский леший, Пётр Лукич Двоебабич.
– Да ничего не теснит!! Фигура такая! – отрезала Снегурочка.
~
Снегуркой при Двоебабиче выбрали пышную отроковицу, драпированную с минималистским уклоном: кокошник с русой косой, сапоги-ботфорты и голубая туника с лунными коготками, даже в складках ткани остававшаяся прозрачной. Отроковица была известна в широких мужских кругах, как Люська-кикимора, а для отличия от прочих-дремучих Люсек откликалась на прозвище Хуерага-из-Буерака. Буераком остряки прозвали что-то вроде местного бордельеро. Снегурочка, убранная, как ёлка, звёздами и макияжем, кружилась-кланялась перед зеркалом, в то время как хамоватый Д.-М. лапал её за бедра, ляжки… да просто, за что придётся. ... [Далее...]

Любовь после смерти


- Ненавижу ее! Ваня! Ты просто не представляешь! –громко сказал мужчина и ударил кулаком по столу. Посетители маленького уютного кафе, одновременно повернули головы на раздавшийся шум.
- Петр! Ну тише! Вон, все пооборачивались! – тихо отзвался собеседник.
- Ваня! Это выше меня! Я ненавижу ее с самого первого дня нашего знакомства! – понизив голос, продолжал, Петя.

Петр Сергеевич Воскобойников, средних лет, владелец небольшой инвестиционной конторы и новехонького Мерсастого С класса, изливал, за чашкой кофе с коньяком, душу своему лучшему другу Ивану Михайловичу Шустикову.

- Ваня! Я женился на ней только из за денег. Кем я был тогда? Вшивым брокером! Работал шестеркой на ее папашу. Зеленый цвет бумаги с долларовыми знаками затмил глаза мои! Я женился на ней только, чтобы быть на одном уровне с ее хрычом отцом – Петр Сергеевич закашлялся, сделав небольшой глоток Эспрессо с коньяком, который он подливал из фляги, принесенной с собой.

- Петя! Я никогда подумать не мог, что в вашей семье дела обстоят так плохо. Я всегда считал ваш союз образцом для подражания – Иван скочил на лице удивление.

Жизнь Ивана Михайловича, лучшего друга и одноклассника Петра была не такой гладкой, как у его друга: восемь классов, «техас», «афган», постоянные поиски работы, бандит в лихие 90-ые. Природа щедро наделила его силой, обделив, при этом, мозгами. Сейчас Иван держал свою собственную школу по самбо, но дела его, в силу неспособности быстро соображать и крутиться, шли очень плохо.

- О чем ты Ваня! Да мы только корчили правильные морды перед окружающими! Вернее, корчил! Я! – Петр сплюнул на пол от новой накатившей волны возмущения. - Я думаю – про ... [Далее...]

* * *
Зенон зажмурился, открыл глаза, но синий кот не исчез.
Вот гадство, подумал Зенон, невозможно сосредоточиться. Синька начинается… или белка, с убранного за месяц обезжиренного кефира? Так о чём она, третья апория? Не согрешающие, не судят? Глупости, церковщина… вот так, подумал Зенон: встретишь утро с синим котом, и временные проблемы превратятся в хронические неурядицы. Кот таращился на Зенона литыми рёбрами, тлеющее солнце прижигало ему ресницы.
За стеной с фотообоями морского дна бубнили женским протухшим басом:
– Отвергаю тебя, Суламифь! Изблюю из чрева своего, пропади-рассыпься…
Надевая трусы-боксёры в жёлтых разводах и нашаривая пижаму, Зенон поморщился: вот каиново семя, снова профанирует Тору! Оскудело прошлое, путаясь в разногласиях, выбросило из греческого стойла в еврейские стремена добросовестного Зенона – так и быть, проказливый отрок: в конце апорий обретаем катарсис, и надлежит ему стать новым императивом! А может, предсказанием конца света… не время пировать на лаврах, напомнил себе Зенон. Изгнав блудливо-собранного кота, глянул в мглистое чрево кастрюль-сковородок: обратимся к Началам, потому что сегодня борщ.

Существо Начал в отрицаниях, в выборе системы координат.
Не застонут, к примеру, руки, не издадут страдающего вопля… зачем им такой пассив, размышлял Зенон, стоя над раковиной с осклизлыми картофельными струпьями. Синий кот, мурлыча, как вырвавшаяся на волю бензопила, тёрся у соломенных Зеноновых тапок взлохмаченными боками. Подлинная стерва Стендаля в красном халате и белых локонах, соседка Зенона, сорокалетняя вдовушка Конкордия Фёдоровна, вздохнув бёдрами, обожгла пылающим взором чрево совмещённого санузла. Заступил на ... [Далее...]

- Эта сука думает, что у тебя съехала крыша, – он улыбается так, будто знает все секреты на свете.
- С чего это ты взял? – не собираюсь верить ни одному слову.
- А с того, что она сегодня звонила какому-то психотерапевту, или психиатру, или психологу. Так вот, она с ним долго разговаривала, угадай, о ком. « Я так обеспокоена его состоянием, меня тревожит его поведение». И прочая пурга. И договаривалась о приёме. Да.
Он многозначительно замолчал, ожидая моей реакции. Не будет никакой реакции. Он провоцирует меня. Делаю вид, что не замечаю его.
Бритва скользит по щеке, словно снегоуборочная машина, оставляя чистую полосу среди белоснежной пены. Если кто здесь и сумасшедший, то это он сам.
- Поверь мне, дальше будет ещё хуже. Она просто запрёт тебя в психушку. И пока тебя будут пичкать антидепрессантами, колоть серу, пока будут делать лоботомию и ковыряться в твоих мозгах, она оттянется по полной с твоим лучшим другом. Ты же знаешь этих друзей. А он совсем не равнодушен к ней, и не упустит момента поставить парочку пистонов. Да что я тебе рассказываю, ты и сам в курсе.
- Иди в жопу, - отвечаю я.
- Ну, как знаешь. Это твоя жизнь.
Пальцы скользят по подбородку в поиске пропущенных щетинок.
- Слушай, у меня хорошая идея. Может просто отрезать ей голову? Подумай. У тебя же есть на кухне большой острый нож?
- Прощай, - отвечаю я.
- До встречи. «Прощай» - это слишком оптимистично.

Чёрная полоса в жизни затянулась надолго. Беспросветно. За три месяца я похудел на двадцать килограмм. Нервы и бессонные ночи, литры кофе и несметное количество сигарет. От прежнего весёлого, румяного толстячка осталась только тень с поседевшими висками и мешками ... [Далее...]

Немного незатейливых вязалок, посвященных предстоящим выборам.

Иногда мне кажется, что мужские члены лучше их обладателей.
Когда он спокойно лежит, уставившись в одну точку и размышляя о бренности бытия, так и хочется дотронуться до головки, сказать "Эй, ты чего загрустил", погладить нежно, поцеловать, приласкать женской рукой. С ним всегда можно поговорить по душам, хуй всегда выслушает, уставившись на тебя своим единственным глазом. Ты можешь доверить ему самые сокровенные тайны, будучи уверенной, что он никому их не выдаст.
Да, иногда пенис может быть непредсказуем и строптив, но это лишь из–за последствий детских травм. Ведь когда он был маленьким, его дергали малознакомые женщины (хотя с возрастом ситуация мало меняется у некоторых), и, как результат, он становится немного социопатичен. А в подростковом возрасте, ох, как ему достается. То ночью его мутит, то днем, когда он, как вежливый малый, встает, когда в комнату входят дамы, вечером его нещадно терзают руками, пока его не стошнит. Когда хуй взрослеет, ему предстоит испытать тягости погружения в безвоздушное узкое пространство. И хорошо, если там хорошо пахнет, а иногда приходится и измазаться в чем–то коричневом или пройтись по твердым прямоугольным отросткам челюсти. Он противится, как может, но грубая физическая сила зачастую сильнее слабой плоти.
И вот он, измотанный за день, помятый из–за постоянного вывода жидкости из организма владельца, приляжет отдохнуть, но ему начинают показывать видео с его друзьями. Его влечет к этой компании внешне довольных жизнью собратьев, он тоскливо смотрит на их веселье, пытаясь вырваться из цепких лап, снова терзающих его измученное тело, но жизнь несправедлива к нему.
Лишь немногие способны заметить усталость и печальный взгля ... [Далее...]

Маленький серый воробушек, весело чирикая опустился на подоконник. Он, уже, как три дня, заходит в гости ко мне. Мой самый любимый гость. Он не спрашивает меня, как мое здоровье, не задает ненужные, бесполезные вопросы и, самое главное, не смотрит жалостливо на меня, время от времени, отворачивая взгляд. Жалость. Самое омерзительное чувство, так хорошо развитое у людей. Нам очень нравится жалеть других, но как же нас раздражает, когда люди жалеют нас! Невольно, больной начинает чувствовать себя неудачником. Особенно, когда человек заболевает тяжелым недугом. Еще вчера он был полон энергией, своим свежим и бодрым видом, вызывая зависть у знакомых и, вдруг, из жизнерадостного бодряка он, моментально превращается в сгорбленного немощного человека. Мы, увидев эти новые и, нерадостные преображения, прикладываем ладонь ко рту, охаем и жалеем беднягу. Мы жалеем и не понимаем, что этим самым мы вгоняем его в жуткую депрессию. Наша жалость не оставляет ему ни малейшего шанса бороться с недугом и не думать о нем. Человек просто опускает руки и ждет приближения неминуемого конца, под наши «охи» и «ахи».

Воробушек беспокойно крутился на моем подоконнике. Он, словно, просил меня «Добрый человек, открой окно! Дай чего нибудь пожрать! Ну что для тебя стоит отломить мне маленький кусочек хлеба! Ведь, от этого ты голоднее не будешь». Сколько бы я отдал за возможность встать, дойти до кухни и принести кусок хлеба для голодного пернатого. Всего лишь раз! Но болезнь забрала у меня всю мою энергию. Я лежу на кровати, не чувствуя своих конечностей. Я умираю. Умираю медленно и мучительно. У меня ничего не болит, но с каждым днем м ... [Далее...]

- Ну, что?
- Отвали, приятель.
- Ну, прости. Не сдержался.
- Не сдержался? Кто тебя за язык тянул?
- А я что, не прав?
- Да прав, конечно. Но такое шефу сказать?
- Да пошёл он, козлина. Надо было ему вообще в морду дать.
- Идиот. Так меня подставить!
- Ладно, обещаю держать себя в руках. Клянусь.
- Засунь свои клятвы, знаешь куда? По десять раз на день клянёшься.
- Хватит ныть. Куда пойдём?
- Сказал же – я домой.
- Что, и пива не попьём? Получка же сегодня.
- Нет. Меня жена ждёт. Меня и получку.
- Пива.
- Нет.
- По бокальчику.
- Без меня.
- Гад. Ты что, бросишь меня одного?
- Легко.
- Конечно, хорошо тебе. Тебя жена любит. А меня ненавидит.
- Не катит. Сто раз уже слышал эту байку. За что ей тебя любить?
- Меня никто не любит.
- Меня это не удивляет. Ты же полный придурок.
- Я просто одинок.
- Твои проблемы.
- По бокальчику. Честно. По одному, и домой.
- Знаю я эти бокальчики.
- Пожалуйста. Мне так хреново. Я устал. Удели мне полчаса. Я угощаю.
- Опять заначка от жены?
- А то!
- Ладно. Только по бокальчику.
- Ты мой лучший друг!
- А меня это как-то совсем не радует.
- Хватит мне хамить. Я же знаю, как ты ко мне относишься.

***

- Как тебе Люська из бухгалтерии?
- Даже не думай.
- Почему? Она на меня так поглядывает неоднозначно.
- Она замужем.
- Ха, все они замужем, так что теперь мне делать? Ну, что, ещё пива?
- Не знаю. Мне домой нужно.
- Всем нужно. А то как-то ни туда, ни сюда.
- Ладно.
- Так вот, я, наверное, Люську закадрю. Она мне нравится. Жопа, сиськи – всё на месте.
- Ска ... [Далее...]

Я стою на обочине и смотрю, как он переходит дорогу. Виляет между машинами, визжат тормоза, сквозь шум прорывается водительский мат. А он всё идёт, не понимая, что его заставило перебегать многополосную дорогу, полную мчащихся железных убийц.
Останавливается на разделительной линии, оглядываясь по сторонам, пытаясь уловить момент, когда можно проскочить между автомобилями. «Сейчас, давай! Беги!» - кричу я и даже подталкиваю мысленно. И он меня послушал, хотя не слушал уже очень давно. Но сейчас мотает головой, пытаясь понять, кто крикнул. И бежит. Прямо под чёрный «Ауди», летящий со скоростью самолёта. Молодой парень за рулём смотрит куда-то в сторону.
Слышу, как дробятся кости таза, как ломается позвоночник, как череп разбивается о лобовое стекло. Лицо превращается в месиво, тело бесформенным окровавленным мешком взлетает в воздух, и, перелетев через автомобиль, падает прямо под колёса едущего сзади «Паджеро». Паренёк в «Ауди» резко бьёт по тормозам, машину заносит, она скрывается под брюхом едущего по встречке фургона-длиномера, и тот тащит её дальше с визгом тормозов и скрежетом рвущегося металла.
Десяток столкнувшихся машин, запах бензина, истерический вой заклинившего сигнала, люди, бегущие на помощь, водители, вылезающие из помятых автомобилей. Мне это уже не интересно. Кроме двоих никто особо не пострадал. Так – разбитые носы, вывихнутые пальцы, ушибы и царапины. Здесь делать уже нечего.
На противоположной стороне дороги размытый силуэт поднимает руку с оттопыренным большим пальцем. Отвечаю тем же жестом, разворачиваюсь и ухожу.

- Ну, - спрашивает Андрей, - что будем делать?
- Ничего. Всё остаётся в силе. Я вину беру на себя, ты идёшь в отк ... [Далее...]

Начальник токарного цеха Ус Николай Николаевич страдал тяжёлой степенью наивности. Он свято верил в дело Партии и светлое будущее, упорно скрывающееся за горизонтом. Поэтому ездил на «Запорожце». И гордился этим. Для того, чтобы купить как минимум «Жигули», пришлось бы отказаться от своих моральных принципов и ступить на путь хищения государственной собственности, что было чуждо Николаю Николаевичу. Ни одной скрепки, ни одного огрызка карандаша не вынес он за проходную завода, что уж говорить о липовых накладных и левых заказах. Не воровал и следил за своими подчинёнными. Ведь не просто так вступил он в ряды партии, не для того, чтобы легче жилось, чтобы карьеру сделать и льготами пользоваться, а чтобы нести ответственность, чтобы строить коммунизм на своём рабочем месте. За что и был, мягко сказано, нелюбим, как токарями, так и заводским руководством. Никто не знал, чего можно ждать от такого человека.

- Вот, гнида! Падла! – и ещё много нецензурных слов сказал в сердцах токарь Свиридов, идя к своему станку.
- Ты чего? - спросили товарищи и коллеги.
- Чего-чего? Ничего! Пидар, потому что, вот чего!
Токари промолчали, ожидая продолжения.
- Убил бы!
Свиридов весь покраснел от переполнившего его гнева и снова стал материться.
- Да что случилось? – спросили его токаря.
- Что случилось? А вот пойду сейчас, и дам ему прямо в лицо. Чтобы знал!
Свиридов показал свой могучий пролетарский кулак.
- Прямо в морду дам! Кулаком! По сопатке!
- Свиридов, ты или расскажи нам, или мы пойдём работать, и не будем тебе сочувствовать.
- А что рассказывать? Взял этот мудак и урезал мне расценки. Стоил шпундель пятнадцать копеек, а теперь стоит десять. Вот и вся геометрия.
- С каких это дел? – воз ... [Далее...]

Вчера был аванс, так что пить начали с утра, как только начальство убежало на планёрку. Пол-литра «Русской» расплескались по стаканам. Ровненько, «по ватерлинии»; недаром у разливающего Корякина был шестой разряд. Мастерство не пропьёшь, даже, несмотря на дрожащие руки, никого не обделил. Яблоки порезаны, конфетки аккуратно разложены. Под столом томились в ожидании ещё две бутылки – самогон и портвешок.
- Ну, вздрогнем. За что пьём? – взял на себя обязанности тамады Корякин.
- Ни за что. Просто пьём, - нетерпеливо проворчал электрик Потапов. Трубы горели.
- Неправильно. Нельзя так. Мы же не алкаши какие, без тоста пить в восемь утра.
- Давайте за дам, - предложил второй электрик, Федька Бабарыкин. – Симаня, за тебя.
Симаня была единственной женщиной в этом мужском коллективе. Бессменная боевая подруга. Хотя неизвестно, кто был больше мужиком. Симаня, то есть, Серафима Кудрина, потомственный прессовщик силикатного кирпича, была на полголовы выше и в два раза тяжелее каждого из этих заморышей-электриков. Настоящий человек-гора. Курила она «Беломор», материлась витиевато хриплым басом. А в плане выпивки с ней тягаться вообще бесполезно. Электрикам ничего не оставалось, как принять её в собутыльники, да так эта традиция и устаканилась. И теперь без Симани ни одна пьянка не проходила. Плюсом ли, минусом ли был тот факт, что никто не рассматривал Симаню как сексуального партнёра, поэтому никакого смущения в мужскую беседу она не вносила. К электрикам же она прибилась по вполне меркантильной причине. У них была уютная и отдалённая от основных заводских магистралей коморка, называемая в плане цеха не иначе, как «комната отдыха».
- Это где тут дамы? – сострил Потапов.
- Д ... [Далее...]

Парочка пиратов побывавшая в этом году в Геленджике

Развелось тут писателей! Каждый норовит составить слова из букв, предложения из слов, и рассказы из фраз. Не задумываясь, зачем, и нужно ли это кому-нибудь. Лучший вариант для начинающего бумаго-, вернее, уже, мониторомарателя, если его стряпня придётся не по вкусу и недремлющие тролли изрядно потреплют нервы и отобьют всякую охоту заниматься литературой. Такого горе-писателя можно считать спасённым. Он сможет попробовать себя в других сферах искусства – плести макраме, делать табуретки или танцевать фламенко. Что тоже не есть хорошо. Почему? Об этом чуть позже.
Тот же, чьи пасквили нашли своего читателя, хотя бы даже одного, обречён. Похвала – худшее, что есть для писателя. Он сразу начинаем мнить о себе всякую чепуху, строить далеко идущие планы, подсчитывать будущие гонорары, купаться в лучах будущей славы. Тиражи, творческие вечера, фамилия в титрах бестселлеров, томные поклонницы, дача в Переделкино. В принципе, в этих фантазиях ничего плохого нет, вот только, возвращаться потом к реальности досадно и обидно. Издательства в лучшем случае деликатно пошлют подальше, в худшем - предложат написать какую-нибудь белиберду в угоду массовому читателю. И твоё имя затеряется в тысяче таких же пахарей пера, строчащих попсу для скучающих таксистов и домохозяек. Совсем не то, о чём мечталось – стать светочем для непутёвого народа. Народу светочи ни к чему. Во всяком случае, такова позиция издательств. Да и народа тоже.
Это одна сторона вопроса.
Другая же заключается в том, что…
Чем нас привлекают цирковые фокусники - Акопяны, Коперфилды и всякие прочие Кио? Почему завораживает ловкость рук и никакого мошенничества? Тем, что мы не знаем секрета волшебства. Понимаем, что чуда ... [Далее...]

* * *
Динь-дон-н… Р-рр-гаф!
– Ты!! Ты-тыры-ты-ты-тты-ты!! Ты доведёшь меня до каменной плиты…
Где-то далеко за раскрытым окном хлопнула дверца автомобиля, и песня стихла.
Пробужденья сладкий миг… просто на разрыв: колокола тянут в церковь, пёс рвётся к утреннему променаду, а мне бы выспаться и съесть тарелочку домашних пельменей. Но желания, приходящие в рассветной коме, сродни эротике: они остры и неисполнимы.
Что ж… сколько ни притворяйся спящим, день начался.

Сидящая за компом в соседней комнате Моя Замечательная Подруга (МЗП) кричит: вставай, прогуляйся с Даймоном, потом пельменей полопаешь! Она уже в курсе, что я потрескиваю ресницами… кстати, ничего удивительного: МЗП знает о жизни всё. Будучи фрилансер-проектировщиком, она участвует в громадном числе проектов и, несмотря на отчаянные попытки человечества как-то отбиться, сдаёт идеально выполненные разработки точно в срок. Я так не могу.
Я слишком впечатлителен, чтобы всё делать вовремя.

Мой старый пёс… вообще-то, это собака МЗП.
Но ведь подруга моя? Стало быть, и пёс мой. В той степени, в какой вся она моя, эта суматошная жизнь… так вот, мой старый пёс по кличке Даймон, подойдя к кровати и тоже почуяв моё пробуждение, заводит свою «Колокольную серенаду», монотонно подвывая гигантским бубенчикам, гремящим , словно опрокинутые ржавые вёдра: при-хо-ди-те, по-мо-лим-м-м-ся… а уй-дё-те, по-пра-вим-м-м-ся! Не желая поддаваться утренней лихорадке, приподымаюсь на левом локте и подвываю псу. Он на минуту смолкает, глядя с укором: не порти песню, чувак! Однако, терпеливый и преданный (как собака), через минуту возвращается к любимой забаве, и мы вступаем дуэтом, в ... [Далее...]

Предисловие. Все нижеизложенное является глупой фантазией уработанного вхламину автора. Прошу поржать над скомканным и сбивчивым изложением.

За вдохновение отдельная благодарность автору вот этого опуса. Hаписано чисто, чтоб поржать, так что бизабид!

Эти мои отношения с собственной головой никогда не развивались по сценарию… все было шурум-бурумно, оранжево и дискретно, на уровне чувств, и оттого неамбивалентно… я ебанулся всерьез и надолго...

1. Не помню точно, когда все началось… и как вообще Она появилась на стенке рядом со мной. Просто “левые” два контакта в стене и все… а потом наступило 33 марта, 18 день появления из НЕЕ света. Конечно, я этого не знал, зайдя в Агент (Агентом я называю свой сортир для понта). В унитазе я увидел болтающийся воздушный шарик, который невозможно было смыть. Зачем я его туда бросил – не понятно даже мне самому, хотя и не исключено, что это не шарик, а кондом. Не знаю почему, но вдруг захотелось сделать своим соседям приятное…
Я вышел из Агента (из сортира, если кто-то уже забыл мои пафосные метафоры) и подошел к розетке в стене.
“С Днем Рождения, БЛЕААААТЬ!!!” – стал я орать что есть мочи в дырки и херачить предусмотрительно захваченным вантузом по отопительным трубам.

В ответ пришло банальное «Еб твою мать, наркоман ебучий» и прочие, принятые в таких случаях, слова. Ну да ладно, хоть так…

Потом наступила довольно длительная пауза (секунд 10), мы не общались с соседями вовсе. Потом я услышал еще много как прочих, так и даже непринятых в таких случаях слов.
Но как-то вечером, скучая, я решил на ... [Далее...]

Когда Матрёна Гаврилинчиха отдала Богу душу, домовой Федот, живший за печкой, решил не задерживаться в хате. Делать там всё равно уже нечего. Никто уже не вселится в эту перекошенную глинобитную халупу, крытую прелой соломой. Похорон ждать он тоже не собирался – поп придёт с кадилом, икон понавешают, свечи церковные жечь начнут: какому домовому такое понравится.
Жаль было хозяйку, с которой душа в душу столько лет прожили, а перед тем с отцом её, а ещё раньше с дедом. Матрёна завсегда уваживала - то пирожок оставит на столе, то сала кусочек, то молока в стакане, а Федот за это в долгу не оставался – мог и двор подмести, и хоря от курей прогнать, и паутину в углу смахнуть. Да и всякую нечисть приблудную в дом не пускал. А теперь почувствовал себя совсем сиротой. Дом тоже умер вместе с хозяйкой. Дождавшись, когда сядет солнце, поклонился лежащей на полу покойнице и вышел во двор. Потрепал по холке старого пса Букета, который тоже почуяв неладное, тихонько подвывал на взошедшую луну, оглядел в последний раз своё небогатое хозяйство и подался прочь.
Дойдя до края села, решил попрощаться с приятелем своим, домовиком Стёпкой, что у Макарченков хозяйничает, взобрался на крышу их дома и позвал в печную трубу.
- Кого это там носит? – недовольно отозвался Стёпка.
- Это я, Федот, проститься пришёл.
- Далеко собрался? – показалась из трубы бородатая голова.
- Померла моя Матрёна. Не знаю теперь, что делать. Пойду, куда глаза глядят, может, где пристроюсь.
- Да, брат, скоро все мы пойдём по миру. В селе осталось пять калек. Мой тоже на ладан дышит. А знаешь, что? Свояк мой, Трофимка, в город подался. Там, говорят, домов настроили, а нашего брата по пальцам перечесть м ... [Далее...]

Егорка рассматривал, как большая зелёная муха тыкалась в грязное треснутое окно, то ли пытаясь вырваться на свежий воздух, то ли желая убить себя, устав от кислого застоявшегося воздуха, полумрака и отсутствия еды. Егорке стало жаль бедолагу, и он размазал её пальцем, оставив на стекле жирную полосу. Лишившись развлечения, Егорка уставился в окно и принялся думать про хрупкость мира и призрачность жизни. Мысли его были просты и односложны, ибо в свои тридцать два года он имел разум пятилетнего ребёнка. Размышлять на такие темы оказалось непросто, и он хмурился, сдвигал брови и напряжённо шевелил губами, пытаясь подобрать нужные, но незнакомые слова.
- Егорка, внучек, поди-ка сюда, - оборвала философию Трофимовна, лежащая на подстилке из сена в дальнем углу комнаты. – Поди, поди, скажу чё.
- Ну чего тебе? Занят я, бабушка.
- Поди, милок.
Егорка встал с лавки и пошёл к старухе. Навис над ней большой плешивой головой.
- Помру я сегодня, - прошептала старуха.
- Ты уже сто лет помираешь.
- Сегодня точно. Нутро болеть перестало. Ты, это, сходи на кладбище. Посмотри могилу. Наверное, заросла вся.
Смерть забыла о Трофимовне, и та совсем измаялась от жизни. Даже Рай не привлекал её своей тихой суетой. Хотелось просто лежать, укрывшись землёй, и ни о чём не думать, наслаждаясь бесконечной тишиной и отсутствием себя. Но курносая всё не приходила, замотанная более важными делами. Что ей тратить время на какую-то старуху, когда жатва в полном разгаре. И Трофимовна терпеливо ждала, когда придёт и её час, но время всё утекало, и снова вставало солнце, чтобы к вечеру умереть, и снова распускались листья и поднимались травы, чтобы осенью зачахнуть. Старуха перестала ес ... [Далее...]

По пути в институт Абдулмеджид Побрейзаде понял, что кушать шаурму на родине и в Москве это не одно и то же. Будущий поэт ошибочно считал шаурмой свежие ломти баранины переложенные одуряюще пахнущей зеленью, сыром и ломтиками помидора, пересыпанные специями и завёрнутые в свежую душистую лепёшку. Но армянин у метро продал Абдулмеджиду вонючий пирожок и ещё утверждал, собака, что начинка с утра блеяла.
Абдулмеджид был уверен, что если с утра начинка и издавала звуки, то уж никак не благородным бараньим голосом.

И зачем он решил перекусить перед последним, самым главным вступительным экзаменом - "Творческое собеседование"? Абдулмеджид уже очень, очень жалел. Дурак, какой дурак!! - корил себя Абдулмеджид, круговыми движениями поглаживая себя по животу.
Какой шайтан придумал дебильное "завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу"? Желудок абитуриента явно был не согласен и считал, что врагу следовало отдать именно завтрак.

Начинка загадочного блюда теперь настоятельно подавала голос изнутри Абдулмеджида и, как курортница у которой кончились деньги, слала нервные телеграммы.
Сейчас, сейчас, - уговаривал Побрейзаде свои внутренности, - ещё чуть-чуть...Он попеременно стискивал то зубы, то сфинктер. На секунду ему даже показалось, что желудок смирился с незванным гостем...но это оказался тактический ход, после котрого враг бросился в кавалерийскую атаку.

Показалось величественное здание лит. института. Автобус распахнул двери и Абдулмеджид, сдерживая нет не души, но всё равно прекрасные порывы, потянулся ко входу. Он представлял как сейчас оправится, а потом зайдёт на экзамен и поразит всех и своим знанием русской л ... [Далее...]

* * *
…А хорошо бы выйти из-за стола, скрипя портупеей.
Распахнуть широченное окно, глянуть тополиной весной на базарную площадь, тут же замрёт толчея станичников и мешочников: ведь над ними – комиссар уездного ВЧК! Обернуться назад к столу, к увязшей в заговорах контре, молодой княжне, известной знатностью рода и неслыханной красотой… она чуть нервничает, и я предлагаю нюхнуть свежевыловленного кокоса, конфискованного у моряков-балтийцев, это сильно сближает… обещаю рвануть с ней наутро к Деникину – она в ответ ведёт меня в укромную светёлку, в перинах греются фамильные драгоценности… смеясь и плача, княжна выпарывает старинные кольца и розовые демонические жемчуга, я небрежно вздымаю сзади её узорный подол и, восхитясь жемчужно-розовой попкой. рывком вхожу между ног… и когда, возбудясь скорее по необходимости, она наполовину взойдёт к оргазму – жемчуга, кольца и серьги ссыплются ворохом из нежных дрожащих пальчиков – я выстрелю ей в затылок, меж слипшимися от любовной тоски тонкими каштановыми локонами.

Совсем неплохо, отпахав и отсеяв, истопить лиственничную баньку.
Войти под задымлённую притолоку, усесться на распаренную лавку с притёртым можжевеловым запахом… погоняв по крепкому двору жеребца и ближних своих, затолкать в парную девку-должницу, Грушеньку или Стешеньку, чтоб, краснея и охая, растирала и парила, ублажала молодыми губами да нежными пальцами… а потом, видя, как нехотя, но всё-таки разбирает девку, взять её размашистой пятернёй за промежность, опрокинуть на лавку и войти коротким бычьим ударом в разнеженное межножье… а-ах, батюшка вы наш, Фрол Лукич, причитала бы Стешенька-Грушенька, мечтая, что всё ей только приснилось, а где тут девке не оскороми ... [Далее...]

- Присаживайтесь, спецагент Иихр, - начальник Департамента межпланетной гуманитарной помощи широко улыбнулся и кивнул в сторону стула. Такая улыбка могла означать всё, что угодно - от проявления благосклонности до приступа цинизма, и предсказать последствия предстоящей беседы было просто невозможно. Начальник, отпетый самодур, с одинаковой улыбкой мог поднять подчинённого до небес и втоптать в грязь. Только новичок мог купиться на эту мимическую фигуру. Агент Иихр был тёртым калачом и поэтому сразу настроился на негатив. На всякий случай. Он сел на предложенный стул и принялся анализировать свои поступки за последнее время. Нигде ли он не прокололся, не взболтнул ли чего лишнего, не нарушил ли какую-нибудь инструкцию. Вроде бы, нет, он чист, как бриллиант на перстне начальника.
- Не желаете рюмочку настоечки из спраксилианских лучекронов?
Инструкция строго запрещала употребление стимулирующих средств в рабочее время, да и в нерабочее особо не приветствовала. Начальника это, естественно, не касалось. Для начальников пока инструкции не писаны. Иихр отказался.
- Зря. Просто чудесный букет вкуса и аромата. Таможенники прислали вчера несколько бутылей.
- Спасибо, я на работе, - сказал Иихр и пожалел о своих словах. Получилось, что он упрекнул самого начальника. Но тот никак не отреагировал и достал вторую рюмку.
- Поверьте, вы никогда не пробовали подобного нектара. Давайте, немного нарушим закон и никому не скажем об этом, - начальник заговорщески подмигнул, - тем более что разговор нам предстоит долгий и серьёзный.
Третий раз отказывать начальству не позволял этикет и те же инструкции, и Иихр поднял рюмку.
- За успех мероприятия, - сказал начальник и они вы ... [Далее...]

-Ёжик, ёжик!!!

Ёжик Егорка недовольно завертелся на подстилке из сухих листьев и даже попытался зарыться поглубже, в наивной надежде, что надоедливый тонкий голосок снаружи угомонится и оставит его в покое. Как бы не так.

-Ёжик! Ну, Ёжик же!

Обречённо засопев, Егорка нехотя открыл сначала правый глаз, затем левый, потом снова зажмурился, чихнул и, наконец, окончательно проснулся. Первые солнечные лучики уже робко пробивались в уютную норку, разгоняя сумрак и заставляя пылинки весело водить золотистый хоровод. И на том спасибо, значит утро уже наступило, а то ведь с этих крикунов станется и затемно поднять, как в прошлый раз. Помниться, тогда хомячок Трофимка, зайчик Савелий и белочка Настенька растолкали его посреди ночи и уговорили сходить на Озеро, прогуляться по Лунной Тропинке. Ничего из этого, конечно, не получилось, серебристое отражение в гладкой стоячей воде упрямо не хотело держать на себе маленьких друзей, но, что греха таить, было весело и, хотя бы искупались.

-Иду, иду, - проворчал Егорка, высовывая из норки чёрную пуговку носа, - хватит уже кричать, весь Лес перебудите.

Снаружи его ждали старые приятели - белочка Настенька и хомячок Трофимка. Хомячок, как всегда, стряхивал невидимые пылинки со своей любимой коричневой жилетки, а Настенька нервно разглаживала складки на бело-голубой юбочке. "Сейчас снова за Волшебной Земляникой на Далёкую Поляну позовут, - решил Егорка, поправляя на макушке франтоватый синий картузик, украшенный цветком одуванчика, - или за Таинственной Клюквой в Загадочный Овраг. Тоска..."

Да, что и говорить, жизнь в Сказочном Лесу не баловала разнообразием. Всяческая мелюзга, вро ... [Далее...]

- База К-34, вызывает Центр. Приём.
Олег вздрогнул от неожиданности, поставил чашку на стол, чуть не расплескав кофе, и нажал кнопку на пульте. Заставка на мониторе сменилась на лицо Сары. Девушка была так хороша, что Олега даже не расстроило, что ему не дали допить кофе.
- Центр, приём. База-34 на связи. Привет, Сара.
На приветствие Сара ответила еле заметным кивком и продолжала официальным тоном:
- В квадрате одиннадцать дробь четыре чрезвычайная ситуация. Требуется бригада спасателей. Код шестнадцать – четыре – четыре. Три часа, восемь минут. Точные координаты и подробности уже у вас.
- Центр, сообщение принято, но, Сара, К-36 намного ближе…
Лицо Сары исчезло, монитор секунду оставался чёрным, затем снова вернулась заставка – горная река, бурлящим потоком бегущая через лес. Здесь, на Паригресе, земные панорамы пользовались особой популярностью, хотя большинство находящихся здесь людей Землю видели только на картинках и в фильмах. А слова «река» и «лес» не вызывали никаких визуальных ассоциаций.
Олег снова нажал кнопку и на мониторе появился Серж, командир спасательной бригады, бритый наголо, широкоплечий и белозубый. Скорее всего, его и выбрали главным только из-за внешности. Чтобы хотелось на него ровняться.
- Серж, привет. Код шестнадцать-четыре-четыре. Три часа, шесть минут.
- Сколько? Три часа? Ты с ума сошёл?
- Это не ко мне.
Серж обречённо вздохнул.
- Кто там, в Центре?
- Сара.
- Привет передавай.
- Разогнался. Координаты я тебе скинул. Удачи вам.

Серж развернул карту квадрата. Голограмма зависла над столом сплошной ржавой пустыней, изъеденной ... [Далее...]

Старик сидел на скамейке и кормил голубей,. Дряхлые дрожащие руки доставали из бумажного пакета крошеные сухари и вяло бросали на землю. Корм сыпался под ноги, и осмелевшие птицы склёвывали крошки прямо с ботинок. Старик явно находился в состоянии полудрёмы, голова то и дело опускалась на грудь, а рука зависала в воздухе, ожидая команды. Издали он выглядел одиноким, бедным и больным – самое лучшее состояние, чтобы встретить смерть. Не так обидно умирать. Смерть уже стояла, занеся косу, но что-то её сдерживало, и она замерла в нерешительности. А старик всё крошил и крошил под ноги хлеб. Сразу бросилось в глаза, что у него на шее не было кулона-душеловки.
Мне нравится общаться со стариками: житейская мудрость накладывается на непосредственность маразма, выдавая совершенно потрясающие умозаключения.
Я сел рядом. Голуби проигнорировали меня, и продолжали толкаться и клевать ботинки. Старик тоже не обратил на меня внимания. Скорее всего, он не нуждался в собеседнике. «Почему у него нет душеловки?», - думал я. Её носят даже младенцы. Сложно найти человека, у которого не было бы этой штуковины. Хотя многим она может пригодиться очень не скоро, но её всё равно надевают. На всякий случай. Мало ли что – попал под колёса, на голову свалился горшок с геранью, или просто остановилось сердце. Первые душеловки стоили целое состояние, но сейчас, когда их запустили в массовое производство, можно купить в любой аптеке за гроши.
А эта развалина ведёт себя столь беспечно.
- Вы тоже будете задавать мне глупые вопросы? – не глядя на меня, спросил старик. Его голос напоминал звуки расстроенной виолончели.
- Ну, в общем-то, хотел, - ответил я. – Странно видеть пожилого человека без медальона. Ес ... [Далее...]

Мы Алекса из отпуска ждали, как ребенок дня рождения не ждет. Дни считали, в календаре отмечали, стыдно сказать. И то - три года уж к матери своей он не ездил, гостинцев не привозил.

Мама егоная - наш кумир с детства. Пирожки пекла - руки до локтей оближешь, не говоря уж о том, какая она огородница! Любой овощ у нее рос в три раза больше, чем у соседей. Все соседские ребятишки у них на огороде подсолнухи рвали, а теть Лида еще и огурцов с морковками полны пазухи насует: "Куда мне, грызите, ребята!"

В аэропорту Алекса мы со Штруделем и Мишкой встречали - аж тряслись. Как таможню прошел - сразу навстречу кинулись.

- Даров, мамин ты сын!
- Привет, ребзь!
- Ну чо, привез?
- А то! Полна сумочка...

Ну, и ко мне поехали, в Манхэттен родимый. А мы тут уж восемь лет живем, я не сказал? Мы в Америку все вместе подались - как-никак рашн брэйн в цене, как у нас, русских, сорок лет назад особые мозговые волны нашли - так нарасхват, лишь бы не пил - любого возьмут.

Приехали, из такси выгрузились с горой Алексовых баулов, ко мне на седьмой этаж по лестнице забрались - лифт, зараза, второй день стоит. Алекс еще и время потянул, вот гад - сам-то у матушки отъелся. Наконец распаковал. Ее, родимую. По всем сумкам помаленьку рассовал, чтоб не спалили. Разворачиваю я пакетик, в пакетике еще один - и она, милая!

- Ну чо, салатик замутим?
- Давай! Сам делай тогда, по тетьлидиному рецепту! А мы тут пока...

Алекс на кухню утопал, а мы с Михой и Штруделем в креслах и на диване расселись, ожидаючи. Недолго ждать пришлось - Алекс и сам не прочь употребить. Приволок на подносике миску салатную, хлебушек нарезанн ... [Далее...]

Рядовой Адамов присел на корягу, из кисета насыпал на бумагу табак и долго, основательно скручивал «козью ножку», зализал край, чтобы держался и достал зажигалку, сделанную из пулемётной гильзы. Бензиновую, с клапаном, гасящим фитиль, зажигающуюся в любую погоду, хоть дождь, хоть ветер, хоть снег. Сколько он передалал этих зажигалок за год, который провёл на фронте. Даже запустил примету, что дарить зажигалки нельзя - только выменивать. Мол, принято так. Народ не спорил, и отдавали, кто сахар, кто табак, один даже портянки новые отдал. Адамов не из жадности менял, просто для стимула.
- Слышь, Адам, дай прикурить. – Рядом подсел Кирик, рыжий, конопатый солдат, лет на десять младше Адамова. Кирик был родом из глухой уральской деревни, парень добродушный и недалёкий. И вечно что-то просил – то табачка, то прикурить, то помочь ему что-то нужно. Так, вроде по мелочи, но надоел уже всем своими просьбами.
- Ну, на, прикури, - Адамов протянул ему зажигалку.
Кирик затянулся, покрутил в руке гильзу.
- Ладная какая, сильная вещь. Адам, а сделай и мне такую.
- Зачем тебе?
- Ну, как зачем? Прикуривать.
Адамов отобрал зажигалку, сунул в карман.
- Посмотрим на твоё поведение.
- Слышь, а ты плавать умеешь? – спросил Кирик.
- Да так, вроде умею.
- А я нет.
- Не повезло тебе. Тогда, тем более, зачем тебе зажигалка?
- Да и то правда. Не знаешь, когда переправляться будем?
- Когда прикажут.
Оба, не сговариваясь, посмотрели на реку. Берег, на который им нужно переправляться, весь изрыт воронками. Из камышей торчит башня подбитого «Тигра» с искореженным дулом. Похоже, пытались сбить огонь, заехав в реку. Что-то дымится в лесу. Несколько трупов ... [Далее...]

Сисадмина Андрея на работе считали задротом. Что, в принципе, соответствовало действительности. Он никогда не выходил в курилку обсудить вчерашний матч или новую сотрудницу. Не пил пиво со всеми по пятницам и всегда увиливал от корпоративных попоек. Одевался как попало, волосы всегда выглядели немытыми. У него не было друзей, и никто не видел его с девушкой. Родители Андрея не знали слова «задрот», но тоже подозревали, что с их сыном не всё в порядке. Все попытки прояснить диагноз заканчивались тем, что Андрей запирался в комнате, оставшись один на один с компьютером. Компьютер и интернет были его домом, крепостью, вотчиной. И там обитали его друзья, враги и даже девушка.
Девушку звали Зариния, она была русалкой. Не какой-нибудь обычной, а боевой, главой клана, беспощадно сражающейся со всякой зловредной нечистью. Поначалу она не обращала внимания на эльфа-одиночку, но когда Андрей дошёл до восьмидесятого уровня и смог растопить сердце благородной воительницы, общение вышло за рамки обычного трёпа. Встречаться в реале они не собирались, но в чате вели себя, как влюблённые и все боевые операции проводили совместно. Андрей ненавидел реальную жизнь, которая превращала его из бесстрашного воина в обычное чмо. Длительное расставание с компьютером вызывали у него глубокую депрессию и панику.
Поэтому сообщение босса о предстоящем выезде на природу для сплочения коллектива и поднятия командного духа совсем не обрадовало Андрея. Попытка проскочить закончилась неприятным разговором в кабинете начальника. Был объявлен ультиматум – если Андрей проигнорирует мероприятие, то может собирать манатки и искать другую работу. «Для вас же стараемся» - с отеческой улыбкой похлопал босс по плечу в к ... [Далее...]

--Пожалуйста, сюда, господин Хината! - кланяющийся японец, помахивая маленьким хвостиком - результат знаменитой аварии на атомной станции "Фокусима", произошедшей более трёхсот лет назад, пятился задом перед главой концерна "Киёши", - Вот здесь у нас самые последние образцы продукции.

Автоматически распахнулись прозрачные стеклянные двери и господин Хината, окружённый почтительной свитой, остановился на пороге светлого и большого зала без окон. Белые, сияющие чистотой пластиковые стены подсвечивались изнутри, а высокий потолок с эмблемой концерна отражался в начищенном паркете искусственного био-дерева.

В зале ровными рядами стояли женщины. Чёрные, белые, жёлтые, краснокожие, пухленькие, худышки, высоченные, низенькие, брюнетки, блондинки, рыжие, фигуристые и не очень. Совсем молоденькие и в возрасте. На любой, даже самый утончённый вкус. Женщины отличались друг от друга, но тем не менее их объединяла поразительная, редко встречающаяся в природе красота. Замершие перед господином Хината фигуры внешне давали сто очков вперёд любой красавице, которой когда либо посчастливилось ступать по планете Земля.

Разумеется на плоском лице главы "Киёши" не отразилось никаких эмоций, но, судя по слегка расслабившейся спине господин Хината был доволен увиденным. Он зашёл в зал и стал прогуливаться между рядами красавиц. Те никак не реагировали на появление человека.
Сопровождающее лицо семенило сзади господина Хината, стараясь угадать невысказанные вслух вопросы директора.

-- Самые последние достижения роботехники. Выращенная из био-латекса кожа. Температурные датчики, пульс. Нервная система на одноэлектронных сверх проводниках. Гол ... [Далее...]

Сижу в углу подвала, обхватив колени руками. Забился поглубже, спрятавшись за сваленной кучей досок и ржавых труб. С трудом сдерживаю желание раскачиваться взад-вперёд и скулить. Не потому, что это нелепо, а потому что не поможет, а лишь отнимет последние силы.
Всё плохо. Просто ужасно. Я даже представить не мог, что такое может случиться с нами. Никто не мог представить. Ни Гарольд, ни Мартин, ни Зои. Белокурая чертовка Зои облачком пепла развеяна в грязной подворотне, как и остальные. Я остался один. Последний. Все уже горят в аду и ждут меня.
Карнавал, казавшийся бесконечным, внезапно обратился в беспощадную резню.
Вечный праздник превратился в отсыревшую пыль под ногами и плесень на стенах, в затхлую вонь крысиного помёта. Вместо чёрного шёлка и алого велюра серый бетонный пол. Неконтролируемый страх. И голод.
От голода кружится голова, и горят огнём сведённые судорогой внутренности. Приступы озноба трясут моё высохшее тело. Иногда проваливаюсь в забытьё, наполненное снами. Нет, это не сны. Это видения. Вчера я видел, как убивали Гарольда. Его искрошили в мелкий винегрет, облили останки бензином и сожгли. Вместе с сараем, в котором он пытался спрятаться. Если он нашли Гарольда, то я для них совсем лёгкая добыча. Три дня назад я видел, как убивали Зои. Я слышал крики, видел, как языки пламени ласкали её лицо и играли с волосами. И ничего не мог сделать, только ещё сильнее сжимал колени и плакал от страха и беспомощности, загнанный в этот склеп, который, скорее всего, станет моей могилой.
Больше никого не осталось. Не о ком плакать.
У меня ещё есть шанс – успокаиваю себя. Сегодняшняя ночь. Можно сбежать из города. За ночь я могу уехать так далеко, что им меня не ... [Далее...]

Вот никто из вас, комрады, не задумывался о том как неразрывно связаны между собой два понятия: любофф и, грубо говоря, еда. Но еда не всякая: яичница, бутерброды и прочая приготовленная на скорую руку пища к этому сравнению не относится. А вот взять шашлык, например, вы же когда мясо маринуете не делаете это в перчатках и, не дай бог, какими-то приспособами, типа ложки, вилки или щипцов. Все голыми руками, чтобы прочувствовать до конца. Даже когда мясо режете: не абы как, а каждый кусочек внимательно и бережно рассматриваете, чтобы никакой жилки или пленки не осталось. А уж когда мясо в кастрюльке мешать начинаете, чуть придавливая, чтобы сок мясо с луком пустили: это уже массаж называется. Тайский, как минимум. А когда на шампур мяско одеваете, в смысле нанизываете тоже не просто так. Один к одному, один к одному и потом рукой немного огладить и выровнять. Ничего не напоминает, а мне напоминает.

Или вот возьмем блюдо, которому ты отдаешься целиком и полностью, тратишь на него много времени, но результат, если не будем торопиться, превзойдет все ваши ожидания. Мы будем говорить о плове. Почему плов? Потому что это единственное, на мой взгляд, блюдо, которое не приготовишь вкусно без души и с холодным сердцем. Без любви.

Так при чем тут любофф и плофф. Сам не знаю, но… Берете вы казан – он еще холодный, скучающий - никакой и вы начинаете его разогревать. Разогреваете его, как можете: то ли с помощью масла, то ли курдючное сало вытапливаете – кто во что горазд, но до определенной температуры, ибо если вы казан прогреете не достаточно, то дальнейший процесс приготовления обречен на провал. Возможно, что-то и получится, но не то, чего вы хотели добиться изначально. Вы уже вид ... [Далее...]

Тиканье настенных часов напоминают стук сердца, нашпигованного адреналином. Торопливо и громко. Цепочка с гирькой соскакивает на пару звеньев, и тут же начинается звон. Бдзынь, бдзынь, бдзынь…устало и нехотя. Шесть, семь, бдзынь…девять, десять, одиннадцать. Наконец, бой заканчивается, часы устало вздыхают и продолжают обречённо тикать, размахивая маятником.
- Чёрт, они меня постоянно пугают, - говорит Марта. Видно, как дрожит ложка в её руке. - Кому добавки?
Сын Олег, двенадцатилетний оболтус с непослушной причёской и веснушками на носу, тянет руку. Марта кладёт ему в тарелку пару ложек каши и смотрит на мужа, который ест, уставившись в тарелку.
- Паша, будешь ещё? Тут осталось немного.
- Нет, я наелся. Спасибо, – отвечает тот, не поднимая головы.
- Паша, что-то случилось?
- Да нет, устал просто. Весь день по городу шастали.
- С кем ты ездил?
- С Серёгой и Максимом. Тремя машинами. Я в гараже всё оставил, ещё не разбирал. Кстати, подарки вам привёз.
- И мне? – спросил Олег. Есть ему сразу перехотелось. Какая каша, если в гараже подарки?
- Конечно. Тебе в первую очередь.
Отец потрепал сыну кудри, положил ложку и посмотрел на жену.
- И тебе привёз.
- Па, а что мне? - Стало понятно, что до завтра ждать не получится.
- Сынок, дай отцу поесть, - сказала Марта, всё ещё выскребая остатки каши.
- Да я наелся. Спасибо, любимая. Ужин, как всегда, пальчики оближешь.
- Ага, каша с тушенкой – моё фирменное блюдо.
- Не важно. Сынок, - обратился Павел к Олегу, - как день прошёл?
- Да ничего, с Артёмом на речку бегали, купались. Да, пап, мы гнездо нашли. На углу Вишнёвой и Сомовской. Жёлтый дом такой. Мы не подходили – там мух с ... [Далее...]

Сенатор Сатоп оглядел аудиторию. Бегло, но внимательно, заглянув каждому в глаза, оценив общее настроение собрания. Скорее всего, его поддержат. Если не получится сейчас, он будет стучаться снова и снова, пока не добьётся своего. Сенатор молчал, дожидаясь, пока собравшиеся утихнут. Вот Флавк, наконец-то, прокашлялся и в полной тишине зазвучал голос Сатопа.
- Уважаемое собрание. Прошу вашего внимания и понимания. Вопрос, который я сейчас подниму, потребует всего одного из двух ответов – да или нет. Но это будет очень сложный выбор. Прежде, чем решить, нам придётся рассмотреть проблему со всех точек – логической, моральной, этической, религиозной, экономической. Взвесить все риски и убедиться в рациональности того или иного выбора. Поэтому прошу отнестись крайне серьёзно и взвешенно. Вы все знаете, что наши разведывательные корабли обнаружили в паре световых лет от нашего местоположения звезду с обширной планетарной системой. И на одной из планет существует разумная жизнь. Разумная настолько, что они имеют выход в космос, орбита планеты просто усеяна искусственными спутниками и даже возможны межпланетные, а, возможно, и межзвёздные перелёты. Думаю, стоит провести небольшой экскурс в историю. В нашу историю. История – наука сухая и скучная. И мало кто интересуется прошлым. Но без этих знаний нельзя вершить будущее. История – это ошибки, на которых мы учимся. Поднимите руки, кто знает, сколько лет нашему городу.
- Четырнадцать тысяч… - робко предположил судья Сцилл. – Приблизительно.
- Шестнадцать. Шестнадцать тысяч лет. Восемьсот поколений. А кто знает, почему год – это триста шестьдесят пять дней, а день – двадцать четыре часа, а час… ну хотя бы это?
Зал молчал.
- Это атави ... [Далее...]

Мы нашли эту смотровую площадку в первый день нашего знакомства, и каждый вечер приходим сюда и сидим, наслаждаясь молчанием. Город лежит, как на ладони, простираясь до самого горизонта, расчерченный прямыми линиями дорог. Дома кажутся игрушечными, как на панорамном макете. Солнца не видно за пеленой, но можно последить его движение по тому, как меняется освещение неба. Светило ложится спать, на прощание украшая горизонт малиновым сиянием.
Её зовут Ольга, у неё волосы цвета спелой пшеницы, бирюзовые глаза, милый носик и губы, которые хочется поцеловать. Наверное, я влюблён. Я никогда раньше не любил, поэтому мне сложно определить то чувство, которое появилось во мне после нашей встречи. Хочется верить, что это любовь. Мы сидим, взявшись за руки, и любуюмся малиновым закатом.
Свечение горизонта становится всё приглушённее, цвет неба более насыщенным - это последние вздохи заката. Через несколько минут темнота упадёт на город, скрыв под собой геометрию кварталов. И где-то за дымкой, скрывающей небо, появятся звёзды. Иногда мне кажется, что я вижу их, сложившиеся в созвездия и просто рассыпанные по всему небосводу.
- Вон там сейчас должно быть созвездие Стрельца, - я указываю пальцем, обозначая звёзды, из которого оно состоит. - Оно сейчас над самым горизонтом, а левее – Козерог. А там, выше – Пегас.
Рисую в воздухе силуэты созвездий.
- Откуда ты всё знаешь?
- Я читаю. Очень много читаю. Даже здесь. У меня большая библиотека.
- Как интересно. А я никогда не видела звёзд. Какие они?
- Не знаю. Думаю, что очень красивые.
Ольга смотрит прямо в глаза, не отводя взгляд, будто пытается прочесть мои мысли.
- Сейчас совсем стемнеет. Нам пора идти.
... [Далее...]

Это случилось 13 января. Под Старый Новый год.
Мне было очень тяжко после смерти Феди, боль не отпускала. Сидел за компом и думал о том, что это самый грустный старый новый год из всех, что у меня были. Просматривал хорячьи форумы. За некоторое время до этого я дал сумасшедшее объявление, что ищу хоречка, родившегося на 41 день после смерти Феди. Со сросшимися средними пальчиками на правой лапе - если это возможно... Мне было однозначно сказано, что "не сезон" и "вообще нереально".

Но вот... Сидел, читал. И вдруг нашел ссылку на объявление о продаже хорят. Я сперва не хотел ничего предпринимать - мало ли кто чего продает. Но вот как в бок кто толкнул- "ПОЗВОНИ! Ну позвони - что от тебя, убудет что ли???"
Ну что же... Взял, позвонил. Нет, хоречка со сросшимися пальчиками у них нет. Тогда я договорился съездить посмотреть, в ближайшие дни - ну, чисто чтобы не расстраивать тетку эту.

Сижу, думу думаю. И тут вдруг буквально как взрыв в голове: "ЗВОНИ СРОЧНО, иначе будет поздно!!!" Гм... Я привык слушать свой внутренний голос. Позвонил еще раз. Попросили позвонить еще через час. Выждал 40 минут, позвонил. Оказалось - аккурат за 5 минут до меня позвонили какие-то люди и договорились приехать смотреть хорят . В голове четкая мысль "Перекупщики" - и тут же мне по телефону озвучивают - "Хотят забрать всех, но если будете брать, я Вам одного мальчика оставлю". Точно перекупщики.

Ну, дальше уже не голоса даже, а как кто в спину подталкивал. Очень сильно. Не помню, как оделся и выскочил из дома, но через некоторое время я с переноской и теплой пеленкой в ней уже бодро шагал к метро. Как доехал ... [Далее...]